Чтение онлайн

Она не знала, куда едет. И в этом тоже была свобода.

Коробку он нашёл у двери утром. Просто стояла, как подкидыш. Белая, неопрятная, подпоясанная скотчем. Он внёс её в кабинет, поставил на стол. Не открывал до обеда. Как будто знал, что внутри — взрывчатка замедленного действия, только эмоциональная.

Когда разрезал скотч, первое, что увидел — свой свитер. Тот самый, в котором он сидел у неё дома. Под ним — щётка, книга. Потом — папка с фотографиями. Он высыпал их на стол. Её отец. Крупно, беспощадно. Серия упадка. И в самом низу — флешки. Маленькие, чёрные. Весь их архив боли.

Не было записки, ни единого слова. Только вещи, уложенные с той же методичностью, с какой она когда-то складывала в пакет контейнеры от его еды. Это был не срыв, а вполне осознанное решение.

Он позвонил. Телефон выключен. Сходил к ней — дверь заперта, за ней ни шороха. Стучал, звал — тишина. Спросил соседку, та пожала плечами: «Не видели. Девчонка та тихая была».

Он не полез взламывать дверь. Не пошёл в полицию — как объяснять? «Пропала девушка, которую я довёл до такого состояния, что она либо сбежала, либо наложила на себя руки, и я косвенно виноват»? Нет.

Он начал искать, как ищут взрослые, потерявшие не ребёнка, а часть своей новой, хрупкой реальности. Проверил автовокзал. Дал описание кассирам. «Девушка, карие глаза, симпатичная, грубая... иногда. Хмурая». Никто не помнил.

Он даже, скрепя сердце, поехал к её отцу. Знал, что тот жил в общаге для рабочих, в комнатке, заваленной бутылками. Увидев Александра, насторожился, принял за соцработника или коллектора.

— Дочку вашу не видели? — спросил Александр, не здороваясь.

— А мне нахер её видеть? — буркнул старик. — Денег дала и больше не видались. Не звонила.

— Психолог.

Отец хмыкнул.

— А... Ну, ищете — ищите. Только она упрямая. Как вмажет — не переубедишь.

Александр уехал, чувствуя привкус гари на языке. От этого человека, от всей этой ситуации.

Первую неделю он ждал. Каждое утро проверял телефон. Каждый вечер смотрел на её тёмное окно, но в нём не появлялось света. Он работал: вёл приём, собирал группу, писал статьи. Внешне — возвращение к норме. Внутри — тихий, методичный развал.

Он попробовал вернуться к старому. Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, открыл сайт с элитными проститутками. Пролистал анкеты. Красивые лица, улыбки, обещания. Он почувствовал тошноту. Не моральную. Физиологическую. Это было как предлагать голодному человеку пластиковый фрукт. Форма есть, сути — ноль. Та сделка, которая раньше казалась безопасной, теперь вызывала омерзение. Она, Диана, со своим гневом, своей грязью, своей настоящей, невыдуманной болью, испортила ему весь рынок суррогатов. Она приучила его к подлиннику, даже если тот был ядовит.

Он понял это, сидя в темноте кабинета. Он не скучал по пациентке. Не переживал за «подопечную». Он скучал по ней. По её хриплому голосу, по её ядовитым шуткам, по тому, как она щурилась от дыма, по её упрямству. По тому, как она, не умея утешать, выносила его мусор и угрожала поджечь офис. Она стала для него не проектом, а средой обитания. Тяжёлой, некомфортной, но единственной, где он мог дышать без притворства.

А ещё он понял, что она сделала это не из ненависти. Она убежала, потому что поверила ему. Поверила, когда он говорил, что она должна научиться быть одной. Она выполнила его последнее задание слишком хорошо. Ушла, чтобы не быть костылём самой и не пользоваться им как внешней опорой. Чтобы дать им свободу. И в этом её поступке было больше уважения к нему и к себе, чем во всех её предыдущих манипуляциях и шантажах, вместе взятых.

Это осознание обожгло его сильнее любой потери. Она, сбежав, поставила точку в его терапии. И точку в их прежних отношениях. Если они когда-нибудь встретятся снова, это будут уже другие люди. Или не будут никакими.

Аккаунт в соцсети она удалила. Однажды, листая в отчаянии блог ее любимого фотографа-путешественника, он наткнулся на комментарий от аккаунта с именем «d*dagger». Без аватарки. Всего один комментарий под фотографией какого-то провинциального вокзала: «Здесь даже дышится по-другому. Или не дышится вовсе».

Сердце ёкнуло. Он кликнул на аккаунт. Пустой. Одна подписка на того самого блогера. Ни одной своей фотографии. Но геолокация в профиле была указана. Маленький город в пятистах километрах отсюда.

Александр откинулся в кресле. Перед ним был выбор. Быть психологом, который должен отпустить пациента, давшего явный сигнал: «Оставь меня в покое». Или человеком, который получил ниточку.

Он закрыл ноутбук. Не стал немедленно бросаться в погоню. Не стал слать сообщения в пустой аккаунт.

Встал, подошёл к окну. В её — по-прежнему было темно. Но теперь это была не дыра в его реальности. Это было просто тёмное окно. Она была не здесь, а где-то там, в другом городе, дышала другим воздухом. И, возможно, училась жить с той пустотой, которую они вдвоём вскрыли.

Он больше не хотел её чинить. Не хотел быть её спасителем или её тюремщиком.

Он просто хотел, чтобы она была. Где угодно. И, может быть, когда-нибудь, если захочет, позвонила.

*****

Обещания самому себе быть психологом разбились о реальность. Рассудительный, умный Александр, невозмутимый когда-то, и опустившийся до сталкинга сейчас. Всё таки она его отравила своим вторжением в бытие.

Через день нашёл её новый аккаунт. Никаких постов. Но в сторис, которые исчезали через сутки, мелькали кадры: потёртый подоконник в какой-то съёмной комнате, стакан чая на фоне промзоны, её собственные пальцы, держащие сигарету на фоне заката над незнакомой рекой. Она не показывала лицо. Но он узнавал ракурсы, композицию, эту её манеру видеть унылую красоту в подтёках на стене. Она дышала. Существовала.

Именно тогда он принял решение. Не писать, не звонить. Поехать. Увидеть своими глазами. Хоть краем глаза. Как она когда-то смотрела на него в бинокль. Он должен был знать, во что превратился его эксперимент, его боль, его маленькая, яростная Диана, когда её лишили всех костылей, включая его самого.

Он отменил приёмы на два дня. Не взял с собой ничего, кроме телефона, денег и чувства глубокого, нелепого стыда за эту свою слабость.

Город N встретил его серым дождём и запахом угольной пыли. Он заселился в гостиницу недалеко от её геометок. Действовал методично: по её сторис вычислил район и несколько точек: дешёвое кафе «У Лехи», круглосуточный магазин «Фотошаг», сквер у вокзала. Он начал патрулировать их, как частный детектив в плохом кино. Сидел в кафе за тем же самым столиком, что она снимала, и часами смотрел в окно. Стоял в магазине фототехники, делая вид, что выбирает фильтры. Он чувствовал себя идиотом и маньяком. Но остановиться не мог.

Увидел он её на вторые сутки, ближе к вечеру. Она вышла из подъезда типовой пятиэтажки, в чёрной куртке и джинсах, с рюкзаком за спиной. Волосы были собраны в небрежный пучок. Она шла быстро, не оглядываясь, курила на ходу. Лицо было сосредоточенным, не счастливым, но и не разбитым. Собранным.

Он шёл за ней на почтительной дистанции, прячась за прохожими. Сердце колотилось где-то в горле. Она зашла в «Фотошаг», вышла через десять минут с пакетом. Потом свернула в сквер, села на скамейку, достала из рюкзака не «Кэнон», а простенькую беззеркалку. И стала снимать голубей, копошащихся в луже. Просто снимала. Без драмы, без надрыва. Как ремесленник.