Чтение онлайн

Утро пришло чугунной тяжестью в висках и противным привкусом коньячно-сырной смеси во рту. Диана открыла один глаз. Солнце било прямо в лицо. Она провела языком по зубам и поморщилась.

Потом воспоминания нахлынули разом. Смех. Двор. Его объятия. Слово «нельзя». Идиотское пьяное чувство покоя.

«Блять», — тихо выругалась она и натянула одеяло на голову. Осознание собственной уязвимости было хуже, чем просто стыд и похмелье. Она позволила ему увидеть себя не только злой, но и… весёлой. Глупой. Почти счастливой. Он теперь обладал этим знанием. Это было опаснее любой флешки с фото.

Она встала, налила воды. Нашла на полу его шоколадку, уже мягкую от тепла. Развернула, отломила квадратик. Слишком сладко.

Телефон молчал. Никаких новых сообщений. Только вчерашнее «Спасибо» висело как свидетельство того, что всё было на самом деле.

Она пришла к нему намеренно опаздывая на десять минут. На лице — привычная маска отстранённости, под глазами синяки, губы поджаты. Она вошла без стука.

Он сидел за своим столом, печатал что-то. Выглядел… обычным. Свежевыбритым, в чистой рубашке. Как будто вчерашней ночи не было. Бесит.

— Выспался? — спросила она, скидывая куртку на диван.

— Не очень. А ты?

— У меня-то времени дохрена.

— Это надо исправлять. У меня кстати новое задание для тебя. Готова?

— Я еще не услышала суть, — в голосе ее сквозило подозрение.

— Сними, как ты плачешь.

Диана застыла с сигаретой в пальцах.

— Я не плачу.

— Врешь. Все плачут. Просто ты делаешь это внутри. И это тебя разъедает. Возьми камеру, доведи себя до слёз — неважно как — и сними процесс. Крупно. Чтобы видно было каждую слезинку, каждое искажение лица. Не страдание. Не трагедию. Биологический процесс.

— Ты совсем ёбнулся? — спросила она, но в её голосе не было силы. Был холодный, тошный страх.

— Нет. Я пытаюсь достучаться до сути. Ты снимаешь всё вокруг, лишь бы не снимать свою боль. Но боль — твоё основное топливо. Давай посмотрим на него в лицо. Как на плесень в холодильнике.

— Я тебя ненавижу, — сказала она механически.

— Уже слышал. Задание принято?

Она не ответила. Но не отказалась. Это и было согласием.

Весь вечер она пыталась. Включала душераздирающие фильмы — злилась на плохую актёрскую игру. Резала лук — слезились только глаза, а не душа. Пила ром — становилось тупо и грустно, но не до слёз. Она била кулаком в стену от бессилия. Слёз не было. Была только знакомая, ядовитая сухость внутри.

Отчаяние пришло под утро. Она нашла в глубине ящика старую, пожелтевшую фотографию. Ей лет шесть. Она сидит на плечах у отца, обхватив его лоб ручонками, и кривится от солнца. Мать снимала. На обратной стороне — её детским почерком: «Моя самая лутшая семья».

Ей не стало больно. Её разорвало. Отчаянный вопль вырвался из горла, прежде чем хлынули слёзы. Не киношные, тихие. А уродливые, с соплями, с судорожными всхлипами, с искажённым гримасой боли лицом. Она, захлёбываясь, схватила камеру. Нажала запись. И сняла всё. Каждую спазм, каждое искажение своего лица в зеркале, каждую слезу, катившуюся по щеке и капающую на старую фотографию. Это было отвратительно.

Она пришла к нему в кабинет с опухшим лицом и пустым взглядом. Бросила карту памяти на стол.

— Держи своё говно. Доволен?

Он вставил карту. Включил видео на большом мониторе. И они смотрели. Он — молча, с тем же хирургическим вниманием. Она — стиснув зубы, чувствуя, как внутри всё замораживается от стыда и ярости.

На экране она была маленькой, сломанной девочкой. Не циничной мстительницей. Не холодной наблюдательницей. Просто ребёнком, которого бросили и который до сих пор не может понять: почему?

Когда видео закончилось, в кабинете повисла гулкая тишина. Александр вынул карту, положил её перед ней.

— Вот она. Твоя основа. Не ненависть к отцу, а тоска по нему. По тому, каким он был на этой фотке. По той семье, которая была мифом. Всё остальное — надстройка. Защита.

И в этот момент она поняла. Он не просто видел её уязвимость. Он разобрал её. Докопался до самого нутра, до этой плачущей шестилетки, и теперь смотрел на неё, зная всё. Её сила, её наглость, её шантаж — всё это было карточным домиком, а он взял и ткнул пальцем в основание.

Всё внутри нее перевернулось и взорвалось белым, яростным светом.

— Ненавижу тебя, — выдохнула она хрипло, и голос задрожал. — Мудачье. Этого ты добивался? Раскурочить хотел? До этого маленького, жалкого сопливого комочка докопаться? Поздравляю! Эксперимент удался! Ты доволен, ублюдок?!

Она вскочила и набросилась на него. Беспомощной дробью ладоней по его груди, плечам, лицу. Он даже не попытался уклониться. Её удары были яростными, но пустыми — в них не было силы, только отчаяние. Ему было не больно. Было... жалко.

Он поймал её запястья, легко, почти без усилий. Она вырывалась, рычала, но он просто притянул её, обхватил, сгрёб в охапку, как непослушного щенка, и прижал к себе, лишив возможности драться.

Она уткнулась лицом в его рубашку, и рыдания, тихие, детские, наконец вырвались наружу — те самые, что остались за кадром видео. Она билась в его объятиях, пока не выбилась из сил, и тогда просто повисла на нём, позволяя ему держать себя, позволяя слезам течь и течь, растворяя в себе всю злость, всю наносную грязь лет.

Он не говорил «всё пройдёт» или «поплачь». Он просто держал. И гладил по спине, по волосам медленными, тяжелыми движениями, как укачивают ребенка. Кабинет погрузился в полумрак, за окном темнело. Они так и просидели на полу, прислонившись к дивану, он — обняв её, она — размазав слёзы и тушь по его рубашке.

Она не помнила, как они перебрались на диван, и как уснула. Помнила только тяжёлое, тёплое ощущение безопасности, которого не знала со времён того самого отца с фотографии.

Их разбудил резкий, ледяной свет утра и... щелчок.

Щелчок открывающейся двери.

Диана вздрогнула и открыла глаза. Александр, спавший зарывшись в ее волосах, напрягся и медленно поднял голову.

В дверях кабинета стояла Ира. В той же простой куртке, с термосом в одной руке и детским рюкзачком в другой.

Её лицо не было сердитым или искажённым ревностью. Оно не выражало ничего, и было белым, как бумага. Она увидела мужа, лежащего в помятой вчерашней рубашке, обнимающего какую-то заспанную молодую девицу. Увидела досаду и вину в его глазах.