Чтение онлайн

— "Чувствую себя пристыженнымъ и совершенно окон… — Чортъ знаетъ, что тутъ такое вышло, — проговорилъ Самуэль, напрасно стараясь разобрать каракульки на своей бумаг.

— Всмотрись хорошенько, мой милый, — сказалъ отецъ.

— Всматриваюсь, да ничего не разберу. Чернила, должно быть, гадкія. Вотъ только и осталось, что «н», да «м», да еще "ъ".

— Должно быть — «оконченнымъ», — " подсказалъ м-ръ Уэллеръ.

— Нтъ, не то, — возразилъ Самуэль. — «Оконтуженнымъ». — Вотъ такъ!

— Ну, это не совсмъ ловко.

— Ты думаешь?

— Никуда не годится. Стыдъ съ контузіей не склеится, — отвчалъ м-ръ Уэллеръ глубокомысленнымъ тономъ.

— Чмъ же мн замнить это слово?

— Чмъ-нибудь по-нжне… Вотъ увидимъ, — сказалъ м-ръ Уэллеръ, посл минутнаго молчанія. — Откалывай, Самми!

— "Я чувствую себя пристыженнымъ и совершенно оконтуженнымъ…"

— Постой, постой, дружище! — прервалъ старецъ, бросая свою трубку. — Поправь — "о_к_о_н_ф_у_ж_е_н_н_ы_м_ъ" — это будетъ поделикатнй.

— Оно и правда: стыдъ и конфузія всегда сольются, — отвчалъ почтительный сынъ, длая поправку.

— Всегда слушайся меня, мой другъ, — отецъ не научитъ дурному свое единственное дтище. — Отмахни теперь все сначала.

— "Возлюбленное созданіе, я чувствую себя пристыженнымъ и совершенно оконфуженнымъ, сбитымъ съ панталыка, когда теперь обращаюсь къ вамъ, потому что вы прехорошенькая двчоночка и вотъ все что я скажу".

— Изрядно, мой другъ, то есть, скажу я теб, это просто — деликатесъ, мой другъ, — замтилъ м-ръ Уэллеръ старшій, выпуская прегустое облако дыма изъ своего рта.

— Я ужъ и самъ вижу, что это недурно, — сказалъ Самуэль, обрадованный родительскимъ комплиментомъ.

— И что мн особенно нравится, дружище, такъ это колоритъ, складъ, т. е. простая и естественная сбруя всхъ этихъ словъ, — сказалъ м-ръ Уэллеръ старшій. — Иной бы здсь наквасилъ какихъ нибудь Венеръ, Юнонъ, или другой какой-нибудь дряни, a ты просто ржешь правду — и хорошо, другъ мой, очень хорошо. Къ чему пристало называть Венерами всхъ этихъ двчонокъ?

— Я тоже думаю, отче, — отвчалъ Самуэль.

— И справедливо думаешь, мой сынъ. Вдь посл этого, пожалуй, дойдешь до того, что какую-нибудь двчонку станешь называть единорогомъ, львицей, волчицей или какимъ-нибудь изъ этихъ животныхъ, что показываютъ въ звринцахъ.

— Правда твоя, отче, правда.

— Ну, теперь наяривай дальше, мой другъ.

Самуэль вооружился опять своимъ листомъ, между тмъ, какъ отецъ, отъ полноты сердечнаго восторга, затянулся вдругъ три раза, причемъ лицо его одновременно выражало снисходительность и мудрость. Картина была назидательная.

— "Передъ тмъ какъ тебя увидть, мн казалось что вс женщины равны между собою".

— Да такъ оно и есть: вс женщины равны, — замтилъ м-ръ Уэллеръ старшій, не придавая, впрочемъ, особенной важности этому замчанію.

Самуэль, не отрывая глазъ отъ бумаги продолжалъ:

— "Но теперь я вижу, что я судилъ тогда какъ мокрая курица, потому что вы, мой сладенькій кусочекъ, ни на кого не похожи и я люблю васъ больше всего на свт".

— Тутъ я немножко пересолилъ, старичина, — сказалъ Самуэль, — потому что соль, видишь ты, подбавляетъ смака въ этихъ вещахъ.

М-ръ Уэллеръ сдлалъ одобрительный кивокъ. Самуэль продолжалъ:

— "Поэтому ужъ я, милая Мери, пользуюсь привилегіей этого дня, — какъ говаривалъ одинъ джентльменъ, возвращаясь въ воскресенье домой изъ долговой тюрьмы, — и скажу вамъ, что, лишь только я увидлъ васъ первый и единственный разъ, подобіе ваше запечатллось въ моемъ сердц самыми яркими красками и несравненно скоре, нежели рисуются портреты на новоизобртенной машин,- можетъ быть, вы слышали объ этомъ, милая Мери: портретъ и съ рамкой, и стекломъ, и съ гвоздемъ, гд повсить рамку, новая машина мастачитъ только въ дв минуты съ четвертью, a сердце мое обрисовало вашъ образъ, милая Мери, и того скоре".

— Ну, вотъ ужъ это, кажись, смахиваетъ на поэзію, Самми, — сказалъ м-ръ Уэллеръ старшій сомнительнымъ тономъ.

— Нтъ, отче, не смахиваетъ, — отвчалъ Самуэль, продолжая читать скоре для отклоненія дальнйшихъ возраженій.

— "И такъ, милая моя Мери, возьмите меня Валентиномъ на этотъ годъ и подумайте обо всемъ, что я сказалъ вамъ. Милая моя Мери, я кончилъ и больше ничего не знаю".

— Вотъ и все! — сказалъ Самуэль.

— Не слишкомъ-ли круто перегнулъ, мой другъ, — спросилъ м-ръ Уэллеръ старшій.

— Ни, ни, ни на волосъ, — отвчалъ Самуэль. — Она пожелаетъ узнать больше, a вотъ тутъ закорючка. Въ этомъ-то и состоитъ, отче, искусство оканчивать письма на приличномъ мст.

— Похвальное искусство! Не мшало бы твоей мачих поучиться, гд и какъ благоразумная леди должна оканчивать свой разговоръ. Какъ же ты подписался, сынъ мой?

— Это дло мудреное, старикъ, — я не знаю какъ подписаться.

— Подмахни — «Уэллеръ», и больше ничего, — отвчалъ старшій владлецъ фамиліи.

— Не годится, — возразилъ Самуэль. — На валентинахъ никогда не подписываются собственнымъ именемъ.

— Ну, такъ нарисуй: «Пикквикъ». Это хорошее имя.

— Я то же думаю. Да только тутъ надобно отче, оттрезвонить какимъ-нибудь приличнымъ стишкомъ, иначе не соблюдена будетъ форма валентины.

— Не люблю я это, Самми, — возразилъ м-ръ Уэллеръ старшій. — Ни одинъ порядочный ямщикъ, сколько я знаю, не занимался поэзіей, мой другъ, кром разв одного, который настрочилъ дюжину стиховъ вечеромъ, наканун того дня, какъ повсили его за воровство.

Но Самуэль непремнно хотлъ поставить на своемъ. Долго онъ грызъ перо, придумывая тему, и, наконецъ, подмахнулъ такимъ образомъ:

"Вашей ножки черевикъ.

Пикквикъ".

Затмъ онъ сложилъ письмо какимъ-то особеннымъ, чрезвычайно многосложнымъ манеромъ, запечаталъ и надписалъ слдующій адресъ:

"Горничной Мери

въ дом мистера Нупкинса, городского мэра

въ городъ Ипсвичъ".

Когда такимъ образомъ кончено было это важное занятіе, м-ръ Уэллеръ старшій приступилъ къ тому длу, за которымъ собственно призвалъ своего сына.