Чтение онлайн

— Учитывая нестандартность твоего положения.

— И потенциальную угрозу в твоём доме, — заканчивает Септим.

Их неспешный, несмотря на тревожную тему, разговор даёт Октавиану взять себя в руки, собраться с мыслями. Ответ его строг, голос размерен и не отличается от интонаций остальных проконсулов.

— Физиологические отклонения связаны с изучением интимной стороны супружеской жизни, — поясняет он.

Ни один мускул не вздрагивает на проконсульских лицах.

— Твои выводы по данному вопросу? — спрашивает Прайм.

— Физиологическая реакция вызывает специфические ощущения во всём теле, учащение сердцебиения. И в целом ускорение обменных процессов.

— Понятно, — констатирует Прайм. — С чем связан магический всплеск?

— Сделал дорогу до тракта. Собираюсь проложить ещё несколько в разные стороны.

— Зачем? — уточняет Прайм.

— Чтобы жене было удобно выезжать из дома. Порталом она не пользуется.

Проконсулы внимательно смотрят на него, но им нечего возразить, все его ответы логически выверены, и Октавиан прекрасно это понимает.

Один за другим проконсулы прощаются, их сферы истаивают.

Оставшись один возле белой стены и огромной, в порыве эмоций выжженной просеки, Октавиан приходит к выводу, что ему надо заблокировать заклинание, оповещающее остальных о сильных изменениях его состояния, чтобы проконсулы не могли узнать, если с ним что-то не так.

Но сначала — новые просеки. В разные стороны, как обещал собратьям. И светлая магия, повинуясь ему, послушно разрушает ни в чём неповинный лес.

В окружающем башню лесе ещё потрескивают разряды тока и воздух тяжёл от изливавшейся туда магии, когда Октавиан возвращается в спальню Марьяны и приваливается к косяку.

Так стоя и глядя на неё, он осторожно касается опутывающей его сети светлой магии. Изменять настройки защитно-оповещающих чар опасно и, учитывая существование недовольных им бунтовщиков, недальновидно. Но Октавиан как никто другой знает, насколько проконсулы опасны в своём стремлении следовать заветам Метрополии.

Каждый следит за чистотой остальных членов восьмёрки.

В случае изменения его характера и предательства идеалов они доложат в Метрополию, несмотря на то, что отступничество одного — приговор остальным, и их просто заменят другой восьмёркой.

Сейчас остальные настороже.

И это их пристальное внимание опаснее всех армий и магов, с которыми Октавиану пришлось сразиться ради завоевания Агерума, смертоноснее всех подосланных убийц, и неотвратимее, чем рассвет и закат.

Пристальное внимание проконсулов и Метрополии будет с ним до последнего вздоха. С этим придётся жить. Увиливать. Бороться. Именно из-за этой вечной угрозы, распространяющейся на Октавиана и Марьяну, он столько времени отказывался даже думать о ней, но…

Под действием воли Октавиана сеть защитно-оповещающих чар всё же изменяется, отсекая семи первым проконсулам возможность узнать о резких изменениях состояния его тела. Октавиан тяжело вздыхает и, потерев переносицу, опять смотрит на Марьяну.

«Нельзя сейчас оставлять её одну. — Он подходит к кровати. Разглядывает сжатые в кулаки руки, нервно вздрагивающие ресницы. — Насколько знаю, девушки с разбитым сердцем склонны совершать глупости…»

Вспомнив изничтоженный лес и переполох среди проконсулов, Октавиан качает головой: «И мужчины тоже. Даже проконсулы, если они достаточно безумны для этого».

Я цепляюсь за сон, силюсь его удержать, пытаюсь остаться в дрёме, где так хорошо и никто меня не предавал, но воспоминания тянут из неги, когтями впиваются в сердце, разрывают и его, и душу — всё!

Слёзы удушающей волной приливают, рвутся из глаз, наполняют солью рот. И я вся сжимаюсь калачиком, утыкаюсь лицом в одеяло, чтобы не закричать.

Не хочу плакать о Рейнале, не должна, не хочу, но… Рыдания сотрясают меня, требуют кричать, бить подушку и одеяло. И рыдать, рыдать до хрипоты.

— Хочешь воды? — спрашивает светлый властелин.

Вздрагиваю. Слёзы разом высыхают. Медленно оборачиваюсь: рядом с моей кроватью теперь стол. И стул. И светлый властелин сидит спокойный и собранный, как всегда. А за ним тележечка с документами.

Икаю.

Так… сегодня вроде не выходной день. Сипло, потерянно шепчу:

— Почему ты не на службе?

— Ко мне вне расписания никто не приходит. А тебе сейчас нужна… поддержка.

Поддержка нужна. От Эльзы и Миры. От Арны и Верны. От Жора на худой конец, но не от светлого же властелина! Что он вообще в этом понимает? В том, что тебя предают…

Гнев быстро проходит: в предательстве своей избранницы он знает толк. Пусть для него наш брак просто развлечение, пусть он не любит, и поэтому ему не больно, но бить кулаком в грудь и кричать о том, что меня предали, как-то неразумно, если учесть, что я хотела завести второго мужа при живом первом.

— Хочу воды, — соглашаюсь уныло.

Вода у него тут, на столе: и кувшин, и два высоких белых стакана. Он наливает и протягивает мне полный.

Кутаясь в одеяло, сажусь. Пью удивительно приятную на вкус, точно из лесного ключа, воду.

— Это пройдёт, — светлый властелин отворачивается к стопке папок на столе. — Всё наладится.

Он чего-то касается там, за пачкой бумаг, будто покатывает крупный шар.

Горько усмехаюсь: какое ещё мнение о сердечной боли может быть у этого хладнокровного существа?

Выпив воду до конца, опускаю стакан на пол и откидываюсь на подушки. С той же горечью отзываюсь:

— Не пройдёт и не наладится. Я теперь одна.

— У тебя есть я, — светлый властелин почти не шевелится. — Если для тебя так важен брак по твоим законам, я готов войти в круг ведьм, только предложи.

У меня широко-широко распахиваются глаза, и от удивления в них высыхают только навернувшиеся от жалости к себе слёзы.

— Ты светлый, круг не для тебя, не примет, даже если я захочу.

— Ни один проконсул не входил в круг ведьм с целью женитьбы, поэтому нельзя точно сказать, примет круг кого-то из нас или нет, пока не попробуем.

Он прав. Но для благословения круга ведьм нужны чувства, которых между нами нет.

Пусть светлый властелин не смотрит на меня, но почему-то кажется, что ответа ждёт.