Чтение онлайн

Я не спорила с Яшей, пока не случилась война в Чечне.

– Хорошо хотя бы то, что бандитов поглотила война в Чечне, - говорил он, но я не соглашалась.

– Ради этого стоило ее развязать?
– возмущалась я, - Других способов борьбы с бандитами человечество не придумало?

Но он пожимал плечами. Иногда отделывался общими фразами:

– Мы ведь недалеко ушли от сталинизма, нужны годы, чтобы появились другие люди, хотя бы лет пятьдесят, а пока так, ведь убивать проще некуда. Нет человека - нет проблемы.

– Но ведь надо что-то делать, надо войну прекращать, иначе сталинизм продолжится и пятьдесят, и сто, и двести лет.

Соня молчала, но чувствовалось, одобряет меня.

Яков не выдержал:

– Сколько можно мучить меня темой войны? Я лично ничего не могу изменить, вы обе это понимаете?

Вскоре произошел случай, будто специально для Яши. Они пригласили меня пройтись по городу, посидеть в моей любимой кафешке, в гастрономе на втором этаже. Я так редко выбиралась из дома, а тут теплый, солнечный день.

Мы гуляли по набережной, у Якова разыгрался аппетит, и решили идти не в кафешку, а повернуть к площади, там недалеко пельменная.

Но до пельменной не дошли, на площади под памятником Ленину, как под крышей, в прямом и переносном смыслах, стоял маленький человечек в меховой шапке, надвинутой на глаза, в пальто с меховым, но каким-то облезлым, воротником. Бритое лицо с покрасневшим носом, с мелкими чертами под огромной шапкой выглядело так, будто мужчина из детства сразу перешел в пожилой возраст, минуя все остальное. На его груди висел плакат: "Нет войне в Чечне!"

– Вот так чудик!
– восхитился Яша.

К маломерку с плакатом подошел могучий старик в шубе и валенках с галошами и смачно плюнул на плакат.

Лицо пикетчика застыло. Старика оттащил молодой парень, довел до дороги и вернулся к пикетчику.

– Вы хоть понимаете, что происходит? Выставились здесь, - произнес он осуждающе.

Женщина в подпитии прокричала, как на митинге: "Мой сын пойдет воевать! И я горжусь им!"

– Подумайте, что вы говорите, на войне убивают, - слабо произнес пикетчик.

– Убить могут и не на войне.

Собрались люди. Кто-то бил себя в грудь и обещал Чечню стереть в порошок. Кто-то тянул руки к плакату, но их останавливали такие же, осуждавшие пикетчика. Сторонников не было и милиции тоже не было.

Тут влезла Соня и стала говорить, что вот, нашелся один порядочный, даже встала рядом и даже кого-то схватила за руку. Яков с трудом оттащил ее.

– Ты за войну, да? - возмущалась она.

Он завелся в своей манере:

– Все так сложно, запутано, нужна достоверная информация, чтобы иметь свое мнение.

– А я против, против, - чуть не кричала она, - Нельзя воевать на своей территории!

– На своей? Это где же она твоя?
– усмехнулся он, крепко держа ее за локоть.

Она вырывалась, ведь смельчаку нужна поддержка, ведь он один против толпы, ведь он такой маленький, но Яков неумолимо уводил нас к остановке. Про пельменную забыли.

Прохфессор

Про Григория Шорохова я услышала от знакомых: появился такой человек с разными проектами, и если хоть часть их воплотит, хотя бы откроет выставочный зал, у художников появится надежда на кусок хлеба с маслом. Яша и Соня его хорошо знали, Яша называл его прохфессором Григорием Распутиным и обнадеживал: хватка у него есть.

Старое двухэтажное здание городского архива в начале центральной улицы было

первым выставочным залом, который организовал прохфессор. Городской архив переселили в скромное помещение на параллельной улице неожиданно, мало кто знал об этом, Шорохов воспользовался ситуацией и вселился. Сейчас бы сказали, незаконный захват, но тогда городская власть облегченно вздохнула, потому что за сутки, когда здание оставалось без присмотра, бомжи и хулиганы выбили все стекла и выломали двери.

Понятно, почему архив переселили: от старых сотрудников осталась десятая часть, то есть три человека, к тому же здание рушилось на глазах. Деревянные ступени проваливались, крыша текла, пол в длинном коридоре первого этажа кренился так, что казалось, идешь по палубе корабля в штормующем море.

Разумеется, было много суеты, беготни, переговоров с властью, наконец, Шорохов узаконил аренду по минимальной плате, чему несказанно радовались художники. Картины будут покупать, никто в этом не сомневался, так что заживем весело и богато.

Вокруг него собирались не только художники, но и поэты, и барды, и он всем обещал, что запад нам поможет, скупая на корню и картины, и стихи, и весь сок российского мозга.

Но главное, люди хотели общаться.

Я попросила Соню, и он пришел с ней смотреть мои картины. Их отношения меня не интересовали, она еще не была замужем за Яшей, муж ее пил и гулял, глупо ему не изменять.

Не помню, в связи с чем Григорий стал рассказывать, что в Лондоне во время войны были целые районы, где работали круглосуточно кафе. Там можно было провести всю ночь, были открыты клубы по интересам, там жили проститутки, - он замолчал и подождал, что Софья проявит интерес. И она проявила: зажала ему рот. Я подумала, все же он больше чем просто друг, и поддержала его: место тусовок нам необходимо.

Во времена, когда я жила в центре, в деревянном домишке на улице Максима Горького, Яша засиживался у меня допоздна, я потом переживала, благополучно ли добрался до дома. Город ночью вымирал. Учреждения, их потом стали называть офисами, работали до шести вечера, магазины закрывались на час - два позже.

Кофеен еще не настроили, только на окраинах, подальше от всевидящего ока власти, росли как грибы после дождя забегаловки с громкими названиями для братков, типа: ресторан "Седьмое небо".

Соня тоже была согласна: кто спорит, нужно встречаться, и не только в рабочее время.

– Идешь по темным улицам, как будто комендантский час, - возмущался Григорий.

– Сколько помню, так было всегда, - напомнила Соня.

– Раньше не стреляли на улицах.

У художников руки расположены как надо, вскоре домик заиграл яркими красками, чистыми окнами, солидной дубовой дверью с начищенной медной ручкой и фонарями под старину, освещающими вывеску на уровне второго этажа.