Чтение онлайн

Яша оказался смелее, после смерти Раисы пришел ко мне и признался, потирая лысину: "Ты будешь смеяться, конечно, смешно, но никуда не деться, трухлявый дуб опять зазеленел". И мне стало все ясно. Не помню, что ему ответила, что-то вроде: против природы не попрешь, - хотя какая тут природа, если детей они не собирались заводить. И порнографией не назовешь: что-то глубоко человеческое, то самое, без чего мы все погибнем.

Пожалуй, я завидовала их счастью, но справлялась с этим чувством, пока не умер Боря.

Яша был занят, послал ко мне Соню, она обрадовалась, с удовольствием пороется в кладовке, может, что-нибудь из рисунков возьмет, да, пусть берет, что ей понравится.

Надо такому случиться, ведь я совсем забыла, старая, она вытащила из кладовки белую лошадь, похожую на птицу и на Дусю одновременно.

Реакция была, еще какая!

– Это что, лошадь? Розовая лошадь, а как на Дусю похожа! Давно у вас?

Я растерялась, помнила, конечно, Дуся позировала ему здесь, в этой квартире, он писал ее портрет маслом, а лошадь - так, в удовольствие, Дусе не показал, чтобы не обидеть, чай не птица - лебедь. Но Соне об этом знать ни к чему, Яша бы не простил, если бы я ей рассказала.

– Не помню, - соврала я, - хотя нет, он тогда стены общепита разрисовывал.

– Да, хвастал, что пасется на вольных хлебах. Я была у них в мастерской, тогда курсы повышения квалификации проходила в пединституте, зашла к нему после занятий, купеческий дом, - она задумалась, - кажется, снесли его, впрочем, не знаю точно.

Время было такое, голодное, поэтому не удивительно, что Яша обрадовался, когда я его сосватала артели художников, Гоше да Митяю, заказы так и сыпались из общепитов. И Яше посытнее: при своем росте он ел много хлеба. У него была привычка каждый день покупать две булки серого хлеба, плохо испеченного, но самого дешевого. Все не съедал, резал на кубики и сушил. Угощал меня, я с удовольствием грызла сухарики с ним на пару. Хлебный магазин был на центральной улице, и он выстаивал утром огромную очередь, я как-то попыталась тоже в ней постоять: очередь занимала даже проезжую часть и по-змеиному закручивалась у входа.

Соня продолжала рассматривать белую лошадь и то, как она смотрела, мне не нравилось. Я предложила ей порыться на полках, там много чего найдется.

Она вытащила плотный пакет неудачно, рывком, из него выпали рисунки фрагментов лошадей, эскизы причудливо переплетенных черно-красных прямоугольников, треугольников, кругов с точками и линий. Яков утверждал, что это иероглифы, то ли для столовой, то ли для японского ресторана, а, может, для вывески - объявления рыбного дня по четвергам. Я возмущалась: разве это иероглифы, ведь японцы ходят по улицам, могут обидеться.

– На что? Они ни о чем не догадаются.

– Неприкрытая халтура, хоть бы цвет другой подобрал, нельзя так извращать утонченную культуру.

– Каков заказчик, такие и эскизы, - оправдывался Яков.
– И, вообще, во вселенной цвета нет. Есть только свет разной интенсивности.

И это говорил художник.

Соня засунула рисунки в пакет и попыталась закинуть на верхнюю полку, но что-то мешало. Она залезла на табурет и достала плотный сверток, я забыла, что в нем, - оказался туго свернутый в трубку альбом для рисования. На всех листах - акварельные портреты, одновременно похожие на Дусю, на Галу великого Дали и на птицу. У Галы крупный нос, загнутый книзу, у Дуси он тоньше, зато такие же круглые, глубоко посаженные глаза, сжатый рот и прическа из кудрявых волос. Яша придал яркости портрету: темные глаза, каштановые волосы, хотя Дуся была белокожая с глазами цвета вылинявшей голубой майки, но никакого сомнения - это она. Сходство с птицей - в позе, в движении рук, в повороте головы.

Я помню, как он смотрел на эту Дусю, когда приходил с ней, и Василий Гольберг был еще жив.

Соня заторопилась, ничего не взяв, да и что бы она взяла, если у меня хранились в основном эскизы, а на законченных рисунках - ненавистная свекровь.

Вслед за великим Яков любил повторять об истине, ясной и отчетливой. Софья спорила:

– Значит, незрячему истина недоступна? Даже плохо видящему недоступна?

– Есть очки, лупа, наконец. Ты ведь все понимаешь, - он начинал раздражаться, - но зачем-то споришь. Общепризнанное определение, никто в мире с ним не спорит.

– Но это так очевидно, звезды появились на небе, серп луны повис себе, такой из себя ясный и отчетливый. Днем они спрятались, солнышко закружилось вокруг земли, и это истина.

– Кажущееся простым часто бывает иллюзорным. Есть картины, которые невозможно близко понять. Одно приближаем, от другого отдаляемся.

– Значит, чтобы понять истину, надо двигаться туда-сюда?

– Хотя бы изобрести телескоп с микроскопом. Ничего умнее еще не придумали.

– Я разве не могу на ощупь определить, вещь стоящая или нет? И, вообще, чувствовать: что такое хорошо и что такое плохо? В конце концов, для меня истина - это все хорошее.

– Хорошо - плохо, коммунизм - капитализм, добро - зло, да - нет, до бесконечности. Кроме контрастного, черно - белого, есть другие цвета.

– Ты Мару повторяешь. Когда-то я слышала от тебя, что цвета нет, есть только свет.

– Я перешел на твою систему понятий, чтобы быть доходчивее. На твой язык.

Когда пытался что-то ей объяснить, рот его кривился. Быть может, от того, что знал несколько языков, учил с детства, бойко читал и бегло говорил, и в споре с ней ему хотелось перейти на английский. Непонятное доходчивее.

Он поднимался во весь свой рост и покачивался с носка на пятку, взгляд устремлял в потолок, но в конце фразы, опускался и смотрел в упор. Все, точка. Но она продолжала спорить, забыв уже о плохом - хорошем. Истина - это нечто огромное, как вселенная, и независимое от наших глаз и ощущений. Независимое от нее, от него, от любого человека. Говорила и тут же сомневалась в сказанном: а от кого, если не от человека?

В тысяча первый раз, слушая, как она борется сама с собой, он задумался. Скорее, растерялся, брови его поползли вверх, дурацкое выражение, ждала, что заговорит, но не дождалась.

Одно время у Мары обсуждали, как должна выглядеть современная мадонна, как ее изобразить на картине. Яков предложил Софью, чем не современная мадонна?

Ей польстило, уже дома для продолжения темы спросила: кроме внешности, чем еще привлекла его? Ожидала услышать хвалу уму, ведь в школе училась отлично и заработала золотую медаль. Он ответил: "Красота преходяща, а вот умение слушать так, как могла ты, - редкость. Жаль, что с молодостью утратилось это умение".

Она бросила в него оказавшийся под рукой учебник литературы для старших классов. Он поймал и засмеялся: "Что называется, неудачно пошутил".

До вечера ходил, посвистывая, а вечером, когда она освободилась, попросил слово.

"Ода Софии, - начал он, - Умница - красавица, ах, как мне нравится. Ах, как я счастлив, ах, как я удачлив, потому что такая у меня жена". Нескладно, а ведь пользовался толстым словарем окончаний слов русского языка.

Он испытал шок, когда впервые перелистал этот словарь. "Все, Соня, с сегодняшнего дня для меня современная поэзия превратилась в дурилку".

Так, легко отказался от поэзии, но хоть в Декарте не разочаровался, потому что это невозможно, никогда, ни при каких обстоятельствах.