Чтение онлайн

Самодержавно управлять,

И все тогда пошло на стать.

Она езжала по работам,

Солила на зиму грибы,

Вела расходы, брила лбы,

Ходила в баню по субботам,

Служанок била осердясь

Все это мужа не спросясь.

– Ну? Что скажешь?
– спросил я, когда Тугодум дочитал этот отрывок до конца.

– Скажу, что вы сильно преувеличили, - сказал Тугодум.
– Весь сыр-бор из-за одной строчки: "Служанок била осердясь". Это, конечно, ее не украшает. Но нельзя же все таки из-за одной-единственной строчки сделать вывод, что мать Татьяны ничем не отличается от госпожи Простаковой.

– Почему же нельзя?
– возразил я.
– Даже сам Пушкин не удержался от такого уподобления. В первом издании "Онегина" было сказано:

Она меж делом и досугом

Узнала тайну, как супругом,

Как Простакова, управлять.

– Так ведь то супругом!
– находчиво возразил Тугодум.
– А Простакова не только супругом управляет, а всеми. И довольно круто.

– Ну, знаешь, - сказал я.
– Матушка Татьяны тоже мягкостью нрава не отличалась. Даже в основном тексте романа она ведет себя, как Простакова. "Брила лбы..." Это ведь значит - сдавала в солдаты. А ты знаешь, какой каторгой в ту пору была солдатчина?.. Это в беловом варианте. А уж в черновиках... Взгляни! Вот первоначальный набросок этих строк.

Тугодум послушно прочел:

Она езжала по работам,

Солила на зиму грибы,

Секала...

Тут он запнулся:

– Не разберу, какое слово тут дальше. Кого секала?

– Да не все ли тебе равно, кого она секала?
– сказал я.
– Важно, что секала! Но и это еще не все. В конце концов дело не столько даже в сходстве родителей Татьяны с родителями Обломова, сколько в поразительном сходстве их быта, всего уклада их повседневной жизни с тем стоячим болотом, которое мы с тобой только что наблюдали в Обломовке. Давай сперва опять прочтем основной текст.

Я вновь протянул Тугодуму томик "Онегина", раскрыв его на заранее заложенной странице.

Тугодум прочел отмеченную мною строфу:

Они хранили в жизни мирной

Привычки милой старины;

У них на масленице жирной

Водились русские блины;

Два раза в год они говели;

Любили круглые качели,

Подблюдны песни, хоровод;

В день Троицын, когда народ,

Зевая, слушает молебен,

Умильно на пучок зари

Они роняли слезки три;

Им квас как воздух был потребен,

И за столом у них гостям

Носили блюда по чинам.

– Ну? Чем тебе не Обломовка?
– спросил я.

– Сходство есть, - нехотя согласился Тугодум.
– Но и разница тоже большая. И даже огромная.

– В самом деле?

– Будто сами не видите. Пушкин все это без всякой злости описывает. Не то что Гончаров. И без насмешки. Если хотите, даже с любовью.

– Ты прав, - согласился я.
– У Пушкина в изображении этой картины гораздо больше добродушия, чем у Гончарова. Но это в основном тексте. А в черновике... Взгляни!

Я снова протянул Тугодуму раскрытый том полного собрания сочинений Пушкина. И Тугодум опять послушно прочел отмеченные мною строки:

Они привыкли вместе кушать,

Соседей вместе навещать,

По праздникам обедню слушать,

Всю ночь храпеть, а днем зевать...

– Ну как? Что ты теперь скажешь?
– спросил я.

– Да, - вынужден был признать Тугодум.
– Это уж настоящая Обломовка.

– Вот именно!
– подтвердил я.
– В самом, что называется, неприкрашенном виде.

– И все-таки я не понимаю, - упрямо наморщил лоб Тугодум.
– Что вы хотели всем этим вашим розыгрышем доказать?

– Тем, что нарочно перепутал сны?

– Ну да... Я, конечно, понимаю; вы хотели показать, как похожа была жизнь родителей Татьяны на жизнь родителей Обломова. И это, спорить не буду, вам удалось. Но какой смысл в этом сходстве? И уж совсем непонятно, какой смысл в сходстве матери Тани с госпожой Простаковой? За чем оно понадобилось Пушкину, это сходство?

– Пушкин был верен натуре, - ответил я.
– Он рисовал то, что видели его глаза.

Однако этот мой ответ Тугодума не удовлетворил.

– Это-то я понимаю, - протянул он.
– Но ведь я совсем про другое вас спрашиваю. Сон Обломова, я думаю, понадобился Гончарову, чтобы показать нам детство Ильи Ильича. Чтобы ясно было, откуда он взялся, этот тип, почему он вырос именно таким. То же и с Митрофанушкой... А Татьяна!.. Она же совсем другая! Тут только удивляться можно, что в такой вот Обломовке и вдруг этакое чудо выросло...

– Это ты очень тонко подметил, - признался я.
– Вот именно: только удивляться можно. И не исключено, что Пушкин как раз для того-то и описал так натурально всю обстановку Татьяниного детства, ее родителей, ее среду, чтобы как можно резче оттенить необыкновенность Татьяны! Вспомни!

Я прочел:

Дика, печальна, молчалива,

Как лань лесная боязлива,

Она в семье своей родной

Казалась девочкой чужой.

– Так я же и говорю!
– обрадовался Тугодум.
– Даже непонятно, откуда она там такая взялась. Знаете, какая мысль мне сейчас в голову пришла? вдруг спросил он.

– Ну, ну?
– подбодрил его я.

– Может быть, Пушкин потому и подправил свое описание семьи Лариных в сравнении с черновыми вариантами, чтобы появление Татьяны в этом медвежьем углу, в этом стоячем болоте, не казалось таким уж чудом.

– Чтобы ее своеобразие, ее особенность не казались такими уж неправдоподобными?
– уточнил я.

– Вот-вот!

– Ну что ж, - согласился я.
– В этом есть известный резон. И тем не менее Пушкин все-таки считает нужным несколько раз подчеркнуть, что Татьяна с самого раннего детства резко отличалась и от сестры, и от подруг...

Тут мне даже и не пришлось напоминать Тугодуму эти пушкинские строки. Он сам их вспомнил и процитировал:

Она ласкаться не умела

К отцу и матери своей;

Дитя сама, в толпе детей

Играть и прыгать не хотела

И часто целый день одна

Сидела молча у окна.

– Ну, а кроме того, - сказал Тугодум, - какой бы там ни был, как вы говорите, медвежий угол, но книги-то там у них были! Я точно помню, что Татьяна с детства любила читать... Там, кажется, у Пушкина даже прямо сказано, какие книги ей особенно нравились.

– Верно, - подтвердил я. И прочел:

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли все.

Она влюблялася в обманы