Чтение онлайн

Только безответственных оптимистов может не волновать то обстоятельство, что занимающая девятую часть земной суши страна, имеющая тысячи единиц ядерного оружия, складирующая тонны плутония, впала в политическую слабость и экономический беспорядок. Уайс утверждает, что «у Америки меньше оснований опасаться ракет сильного российского правительства, крепко привязанного к мировой экономической и политической системе, чем возможности самоубийственного поведения мрачной, отчаявшейся России… Мир должен меньше бояться «второго Китая», чем «веймарской России» с ядерными ракетами». Почему Америку не пугает вторая по мощности армия мира, живущая сейчас на голодном пайке? Ведь ядерный фактор не потерял свою силу в замерших российских просторах и поиски Москвой нового мирового баланса — не эфемерные воздушные фантазии.

Зададимся вопросом: что произойдет, если звучащие ныне на Западе голоса здравого смысла и трезвого анализа не будут услышаны в эйфории натовской абсорбции малых и средних стран, составлявших в последние годы своего рода «прокладку» между военной организацией Запада и переживающей «смутное время» Россией? Разумеется, многое будет зависеть от внутренней консолидации в России, реальности реформ, укрепления механизмов гражданского общества, возрождения национальной воли. Но, по нашему мнению, произойдет переход России из киссинджеровской системы международных отношений первого типа, где в качестве компенсации за переход к однополюсному миру — под крышу Запада ожидалась ускоренная модернизация, ко второй, предполагающей некое глобальное восстановление баланса за счет превращения России в новый полюс силы.

Если история дипломатии чему-то учит, то прежде всего тому, что опасно загонять великую державу в угол, сообщать ей ощущение несправедливости содеянного, субъективное чувство унижения. Об этом свидетельствуют, к примеру, итоги Первой и Второй мировых войн. Победители в Первой мировой войне оставили побежденных униженными и оскорбленными — и пожали бурю. Во втором случае США реализовали план Маршала и получили в лице побежденных (и всей Западной Европы) надежных союзников.

Готов ли Запад повторить план Маршалла 50 лет спустя, если он предлагал помощь (по плану Маршалла) Сталину? Итогом помощи Запада новой, демократической России, обеспечивающей кооперацию со странами — членами СНГ и прежними многочисленными экономическими партнерами по СЭВ, могла быть растущая, благодарная страна, а не озлобленный гигант, напичканный ядерным оружием.

Весьма серьезное разочарование России в трансокеанском союзе, может быть, обусловлено тем, что Россия «слишком много требует» — помощи ее демократии, незрелому рыночному хозяйству, новым структурам, приближающимся к западным. Стоит напомнить, что США, Запад в целом никогда не обещали такой помощи. Поэтому Запад вправе просто наблюдать за неудачами российских реформ. Но при этом Запад во главе с США должен быть готов платить за последствия.

У бедных есть только одно оружие против безразличия богатых — они объединяются. В XX в., возможно, самый убедительный пример такого объединения дала Россия, когда после военного поражения и практического распада в 1917 г. большевики провозгласили Россию, по существу, родиной всех бедняков. Это создало угрозу Западу, которая по масштабам переросла все прежние угрозы.

Повторение социал-дарвинистского подхода, предоставляющего Россию собственной судьбе, сегодня возможно только при исторической амнезии США. Тяжесть собственных проблем, основная масса которых появилась вследствие незрелой модернизации, может сделать Россию страной третьего мира, имеющей один известный багаж — сверхвооруженность. Если Запад в данном случае не будет следовать принципу солидарности в отношениях с Россией, стремящейся освоить общие ценности и единые цивилизационные принципы, то плата за пренебрежение бедами России может оказаться для Запада более чем высокой. Основы поддержки и симпатии к западной цивилизации в очередной раз будут искоренены в России, ксенофобия и социальное мщение победят в стране с тысячами ядерных боеголовок. В результате третий мир получит озлобленного, решительного и готового на жертвы партнера. Нетрудно предсказать, что при этом ожидает мир: новое средневековье, теперь рке ядерное. Оставить Россию конца 90-х гг. один на один со своими проблемами недальновидно по любым меркам.

Но если Россия будет только сетовать на допущенную в отношении к ней несправедливость, на несовершенство мира, на жесткость решений, принятых без ее участия (например, относительно расширения НАТО, Боснии или Косово), то она останется один на один со своей эмоциональной травмой. Следует понять, что эволюция американской политики произошла не из-за антирусских настроений Вашингтона, а в очень большой степени из-за того, что Россия не сумела ясно выразить собственные интересы, не сумела показать себя стабильным партнером, и активность российской дипломатии неожиданно сменялась штилем, необъяснимыми угрозами прибалтам, туркам и др. Для корабля российского государства сейчас особенно важны верный колшас и карта, определенный курс и четко намеченные цели. Только тогда Россия может предъявить претензии к тем, кто блокирует ее движение, отказывает в содействии.

Холодный практицизм Запада вызвал подлинно общенациональное ощущение, что политический смерч рубежа 80—90-х гг. был по-разному воспринят в России и на Западе. Перед Россией встал вопрос о мотивах Запада, и попытка ответить на этот вопрос показала, что существуют две противоположные позиции — «новое мышление» и «новое старое мышление».

Россия должна определить свои внешнеполитические ориентиры — в противном случае это сделают за нее. Худшее, что может произойти, — ссора России с Западом, которая повлечет за собой потерю авторитета на Западе, потерю возможности технологического обновления при помощи Запада, потерю западных инвестиций и кредитов, но при этом процесс включения Польши, Чехии и Венгрии в НАТО будет идти независимо от реакции Москвы.

Первая позиция относительно внешнеполитических ориентиров России, которой придерживается быстро уменьшающаяся часть политических сил России, призывает не менять курса Козырева, а именно: считать сближение с Западом приоритетным. Пик влияния прозападной радикально-демократической волны уже позади, а главного, решающего обстоятельства не создано — не осуществлен союз с Западом.

При этом в российской политической жизни доминирует мнение: Россия сделала важнейшие внешнеполитические уступки, а Запад воспользовался «доверчивостью московитов», ворвался в зону влияния России, вовлек в свою орбиту помимо Восточной Германии еще троих прежних союзников России. Это вызвало «патриотическую реакцию» — для российского мышления характерна контрастность, вследствие чего внешнеполитическая проблема превратилась в заложника острых политических страстей.

Вторая позиция в свете скудных итогов российского вестернизма распространилась, как степной пожар, и состоит в том, что невозможно следовать курсом «на Запад при любых обстоятельствах». Прием в НАТО прежних военных союзников СССР вызвал у политических сил России мучительную переоценку ценностей, потребовал обращения к реализму. В такой обстановке хладнокровному анализу помешали эмоции и политика. Вопрос «кто виноват?» снова стал препятствием на пути решения вопроса «что делать?», говоря о политической незрелости, повышенной чувствительности. К сожалению, в России (уже в Новейшее время) накопился подобный опыт параноидального восприятия негативных (по российской оценке) международных процессов. Так, когда в 1955 г. в Североатлантический союз была приглашена Западная Германия, советская пропаганда превзошла себя, предвещая Армагеддон в случае вступления в НАТО; конца света не произошло, но дальнейшие шаги советской дипломатии были связаны с ожиданием «судного дня». В 1983 г. советский министр иностранных дел А.А. Громыко оповестил Запад, что в случае размещения американских ракет «Першинг-2» в Европе «сложится невозможная ситуация». В 80-е гг. советская сторона пыталась убедить американцев в ненужности Стратегической оборонной инициативы — СОИ (в Женеве и Рейкьявике М.С. Горбачев по семь часов подряд убеждал в этом Р. Рейгана, хотя знал, что СОИ — это личная инициатива президента, уже одобренная Конгрессом и получившая финансирование). Самозабвенное кликушество стало едва ли не российской болезнью. Следует оставить попытки эмоционально перестроить «жестокосердых и хладнокровных» оппонентов и начать думать о рациональных способах их переубеждения, вызывая у западных держав новые мысли, сомнения, обеспокоенность, тревогу, недовольство, страх, желание взвесить «за и «против» нового военного строительства. Рациональные термины, глубина анализа должны передавать суть обеспокоенности страны, дважды спасавшей Запад в XX в. При этом нужно учитывать лидерство Запада в технологической революции и тот факт, что ВНП современной России составляет 20 % ВНП СССР 1990 г., а 10 лет назад ВНП СССР составлял 60 % ВНП США, ныне — 8 %. Стороны оказываются в разных «весовых категориях». Сила инерции еще действует с обеих сторон, и они еще какое-то время могут действовать, словно биполярный мир еще сохранился. Но уже посуровели американцы и менее уверены в себе русские — сила инерции уменьшается в результате действия, как учит физика, трения. Политико-экономические и цивилизационные трения по линии Россия — Запад неизбежны, а потеря взаимопонимания между ними и материальные тяготы могут достаточно быстро привести россиян к отчуждению.

За отход от ядерного противостояния с Западом Россия заплатила немалую цену. Но на Западе зреет и укрепляется мнение, что эта цена еще недостаточна. Складывается впечатление, что потенциальное недовольство Запада концентрируется — сейчас и в перспективе — по оси отношений Москва — Киев. Самая большая потенциальная угроза для России — выход Запада на позиции безоговорочной, демонстративной, провоцирующей поддержки Украины (как меньшего из двух великих восточноевропейских государств) с тем, чтобы внутреннее противоборство, внутренний раскол, противостояние с наиболее близким этнически и цивилизационно соседом окончательно связали инициативу России.

Нельзя исключить и такую возможность, что на Западе возобладает позиция «сломать России хребет еще раз». Запад не приемлет то, что Россия называет «ближним зарубежьем» признанные ООН суверенные страны, предпринимает попытки создать своего рода «доктрину Монро» для пространства СНГ, выражает стремление быть посредником во внутренних конфликтах соседних стран (как, скажем, в Таджикистане). Сложилась ситуация, когда Россия пытается сохранить свое положение великой державы и в кризисной для себя обстановке; в дальнейшем эта ситуация едва ли нейтрализуется; напротив, будет все острее.