Чтение онлайн

Без констатации этого нельзя понять основной стержень культурной, политической, цивилизационной эволюции XX в. Ранее западная академическая философия не считала нужным (или полезным) общение с иными цивилизациями для идейного мироосмысления Запада. Персидская и индийская цивилизации представляли экзотический интерес, являя маргинальный для Запада феномен. Увлечение культурой России в 20-е гг. изменило это удивительное самомнение.

Аналогичное изменение произошло и в русском самосознании. До войны и революции образованные русские не сомневались в своей приобщенности к Западу. Более того, находясь i рамках западных психологических и общественных понятий воспринимая ее как всеобщую, вселенскую, свою, они позволяли себе крайние критические суждения, были суровы по отношению к западной цивилизации. Но гражданский конфликт явственно определил, что русский народ с его мировоззрением и традициями в определенном смысле ближе к Азии, чем к соседней Западной Европе. После войны русская элита более критично осмыслила свою близость с Западом и в эмиграции обратилась к евразийству.

Опыт мировой и гражданской войн оттолкнул Россию от Запада. С 1922 г. поставщиком необходимого минимума товаров стала Германия, но в целом Россия, разочарованная в западном пути развития, осталась в изоляции. И, по существу, до сих пор не знает, как из нее выйти.

Для России Первая мировая война была испытанием, к которому страна не была готова. Война подорвала силы тонкого слоя европейски ориентированного правящего класса, она вывела на арену истории массы, у которых не выработалось позитивного отношения к Европе, а в непосредственном опыте Европа ассоциировалась с безжалостной эффективной германской военной машиной, с пулеметом, косившим русских и нивелировавшим храбрость, жертвенность, патриотизм. Произошла базовая трансформация мышления, и целью России стало не единение с Европой и миром, а поиски особого пути, особой судьбы, изоляции от жестокой эффективности Запада.

Коммунизм может быть оценен по-разному — как стремление сделать жизнь осмысленной, как результат исконной тяги человека к вере, как жертвенное стремление отдать свою жизнь во благо другим, как отклонение в историческом развитии или как темный апокалиптический культ. Но в мировой истории он останется как специфическое проявление веры интеллигентов (Ленин и вся всемирная плеяда) в возможность насильственной модернизации своей страны не традиционным путем, а за счет «овладения законами истории».

Поразительна не вера бедных и отчаявшихся лидеров полуподпольных организаций, а многих интеллигентов 20—50-х гг., считавших, что коммунизм — единственная возможность примирения Запада с остальным миром. В течение четырех-пяти десятилетий многие из самых проницательных умов Запада, такие, как Г. Уэллс, Р. Роллан, Л. Фейхтвангер, Л. Арагон, А. Барбюс, Б. Шоу, полагали, что единственное средство предотвратить противостояние эксплуататора Запада и эксплуатируемого развивающегося мира — установление нового социального порядка, впервые созданного в России. Лишь во второй половине 50-х гг. начинается отрезвление радикальной интеллигенции Запада.

Первая мировая война показала, что Россия так отлична от индустриальных европейских наций, что утверждать западную суть России — значит не видеть главных ее социально-психологических характеристик. Война «смыла белила и румяна гуманной романо-германской цивилизации, и теперь потомки древних галлов и германцев показали миру свой истинный лик — лик хищного зверя, жадно лязгающего зубами» [104]. Такой лик не привлекал Россию, ощутившую к тому же, что ей не одолеть индустриальной мощи Германии.

В 1917 г. Россия на полном ходу сошла с западной колеи развития. Внезапно рухнув, прозападная культура России поставила вопрос об отношении России к Европе, к Западу в целом. Поразительная легкость, с которой рухнула эта культура, возродила идеи о неорганичности западного влияния в России, об особенности ее пути, не обязательно ведущего к сближению с Западом. Слом старой системы, неотчетливость новых ориентаций, понимание невозможности возврата к прежнему, ощущение начала новой эпохи привели часть интеллигенции к мысли о необходимости выявления базовых обстоятельств и отсечения второстепенных. Новый взгляд на судьбы страны, утверждение традиционных культурных ценностей как главенствующих над политическими, сомнения в западных рецептах для России — все это было свойственно эпохе, наступившей после Октябрьской революции.

Трагедия поражения в войне, кровавого гражданского конфликта вызвала к жизни новую интерпретацию исторической судьбы России — евразийство.

Евразийцы стремились обратиться к реальной России, признавая произошедший разлом с его перераспределением социальных групп, отказываясь от иллюзий и фантазий, стараясь определить реальную почву в новой России.

Разумеется, евразийство не возникло на голом месте — ему предшествовала мощная традиция критичных в отношении Запада идеологов. Уже славянофилы, Гоголь и Достоевский, Вл. Соловьев, религиозные философы кануна XX в. осознавали синтетический характер русской культуры.

Предтечами евразийства можно назвать Н. Данилевского и С. Юшкова. В разгар спора России с Британией из-за Афганистана публицист Юшков выпустил работу «Англо-русский конфликт» (1885), где эксплуататору Азии англичанину противопоставляется осваиватель азиатских пространств, надежда Азии — русский крестьянин, который только один способен пробудить гигантский континент к новой жизни. Крестьянская культура России, будучи ближе азиатским массам, чем высокомерная буржуазная культура Запада, может стать катализатором объединения сил, страдающих от необоримого пока натиска западного капитализма.

Эту традицию продолжил О. Ухтомский, выступивший в своей книге «События в Китае и отношение Запада и России к Востоку» (1900) против участия России в подавлении «боксерского восстания» в Китае совместно с западными странами, поскольку российские исторические симпатии, отнюдь не совпадают с западным мировидением.

«Россия начинает уже чувствовать, что она является обновленным Востоком, с которым не только ближайшие азиатские соседи, но и китайцы и индусы имеют больше общих интересов и симпатий, нежели с колонизаторами Запада. Нет ничего удивительного, что наши восточнорусские пионеры неожиданно констатируют, что тот новый мир, в который они попадают, не является для них ни чужим, ни враждебным… Запад воспитал наш дух, но как бедно и слабо отражается он на поверхности нашей жизни… Азия чувствует инстинктивно, что Россия есть часть огромного духовного мира, который мистик, так же как и ученый, определяет смутным именем Востока. Поэтому Россия будет судьей в вечном споре между Европой и Азией и разрешит его в пользу последней, ибо невозможно другое решение для судьи, который чувствует себя братом обиженного» [106].

В искусстве выразителем подобных настроений был Н. Рерих, певец буддийских монастырей и любви к индуизму.

Евразийцы выступили против Запада как определяющего для России геополитического элемента, против европоцентризма русской политической элиты.

Евразийство не случайно возникло в эмиграции. В комфортабельном быту Петербурга и Москвы довоенная русская интеллигенция еще могла предполагать, что живет в Европе. Но когда исторический ветер разметал ее по европейским городам, она не почувствовала родственного окружения. Говоря словами П.Н. Савицкого: «Как жители иных планет: местами и временами, среди серой тоски обычного, они — как факелы, пылающие во тьме» [84]. Другой евразиец, Л.П. Карсавин, отмечал, что «у русских была своя «Европа» в лице дореволюционного правящего слоя» [44]. Эта «Русская Европа» опередила свою метрополию — «Европу Европейскую», бесстрашно сделав выводы из кризиса в России, существенные для предпосылок европейской культуры.