Чтение онлайн

Германия создала в России центры подготовки военных кадров: в военно-воздушной школе в Липецке (1924), в школе химической войны близ Саратова (1927), танковой школе под Казанью (1926). Связь с этими школами осуществлялась немцами через «Централе Москау», а снабжение — через Штеттин и Ленинград по морю. В период 1925–1930 гг. в СССР находились приблизительно 200 немецких военных специалистов. Особенно активно велась подготовка военных специалистов. Базируясь на 50–60 военных самолетах, немцы проходили в Липецке годичный курс навигации, шестимесячный курс искусства бомбовых атак, ведения воздушного боя и пользования радиотехникой. Германия получила 120 пилотов-истребителей, 300 авиатехников и 450 прочих специалистов. Создатель германских воздушно-десантных войск капитан К. Штудент испытал в Липецке 800 компонентов авиатехники. Среди получивших высшую квалификацию пилотов были три будущих маршала авиации Германии — Альберт Кессельринг, Ганс Штумпф и Хуго фон Шперле.

Но расчет СССР на Германию в противостоянии с Западом оказался неверным. Пришедший к власти в 1933 г. Гитлер был против этого сотрудничества, считая, что «бисмарковская» Россия ушла в прошлое, а в Москве царствуют большевизм и еврейский заговор — два смертельных врага Германии. Предав забвению завещание Бисмарка, он говорил верхушке нацистской партии НСДАП: «Наше огромное экспериментальное поле лежит на Востоке… Мы… обращаем наш взор на земли Востока… Когда мы говорим о новых территориях в Европе, мы должны думать, прежде всего, о России и вассальных государствах на ее границах. Кажется, сама судьба указывает нам дорогу в этом направлении. Эта колоссальная империя на Востоке созрела для распада, и конец еврейского доминирования в России будет также концом России как государства» [344].

На Нюрнбергском процессе фельдмаршал Кейтель объяснил: «Целью Мюнхена было изгнать Советский Союз из Европы».

Потенциальные жертвы Германии — СССР, Франция и Чехословакия — в 1935 г. подписали договор о взаимопомощи. Лига Наций словесно осудила действия немцев. Собравшись в Стрезе, Британия, Франция и Италия высказались против политики Германии, но никаких действий не последовало, поскольку правящие силы Запада полагали, что Германия в конечном счете превратится в западную страну, как страна цивилизованная, христианская, европейская, и станет волей географических и исторических обстоятельств заслоном на пути варварства атеистического большевизма. В той или иной степени подобными идеями руководствовались три британских премьера периода германского перевооружения — Р. Макдоналд, С. Болдуин и Н. Чемберлен. Это привело Запад к Мюнхенскому соглашению 1938 г. и поощрило агрессивную политику Берлина. Ревизия чехословацких границ означала возможность ревизии всех европейских границ, прежде всего на Востоке. В то же время, по словам трезвомыслящего советника германского посольства в Москве В. Типпельскирха, Мюнхенское соглашение заставит советское руководство пересмотреть свою внешнюю политику, «посуроветь» к Западу.

Советский Союз, осуществляя грандиозный социальный эксперимент, отодвинувший его от Запада, метался между двумя лагерями — Западом и Германией, индустриальная мощь каждого из которых становилась для СССР смертельно опасной. Западный мир, несмотря на усиливавшуюся германскую угрозу, продолжал оставаться непримиримым к СССР. Н. Чемберлен 26 марта 1939 г. в частном письме признался «в самом глубоком недоверии к России. Я не верю, что она способна к эффективному выступлению, даже если бы она хотела этого. Я не верю и ее мотивам» [189].

Но в этот период речь шла о выживании Британской империи, что осознавал наиболее талантливый защитник Запада У. Черчилль, который утверждал, что пять миллионов солдат Красной Армии — оплот в борьбе против вермахта:

«Россия представляет собой колеблющийся противовес на весах мира. Нам трудно даже измерить поддержку, которая может поступить из Советской России… Наша задача: максимум возможного сотрудничества. Советская Россия в высшей степени затронута амбициями нацистской Германии. Никто не может сказать, что не существует солидной общности интересов между западными демократиями и Советской Россией… Величайшей глупостью, которую мы могли бы совершить, был бы подрыв нашего естественного сотрудничества с Советской Россией» [223].

Черчилль видел единственный выход для Лондона — забыть идеологические разногласия и сформировать союз с Францией и Россией, т. е. Запада с Россией.

Идеи Черчилля разделяли далеко не все как на Западе, так и в Москве. У Сталина также были сомнения относительно союза с Западом. Паранойя Сталина, его незнание Запада, особенность сформировавшейся в СССР политической системы заставили его недоверчиво воспринимать все действия западных союзников. Роковой ошибкой советского правительства было то, что оно не видело принципиального различия между фашистскими режимами Германии и Италии (с последней у СССР были особенно тесные отношения) и буржуазными демократиями Британии и Франции. Сталин думал о них прежде всего как о недавних лидерах интервенции. Как пишет американский историк У. Манчестер, «исследовать сознание психопата невозможно — кратчайшее расстояние между двумя точками становится лабиринтом, и все же… в мышлении Сталина был метод. По-своему, следуя собственным извращенным представлениям, он все же был патриотом; как Уинстон, он видел опасность рейха и желал своей стране избежать этой опасности. Такова была его цель. Любые средства были приемлемы для него. Он начал поиски выхода из данного положения. Без сомнения, он предпочел бы избежать привязанности к союзникам вовсе. Если на него с подозрением смотрели в европейских столицах, то и он наблюдал за западными лидерами с немалой долей паранойи» [286]. Но все-таки союз с Британией и Францией предпочтительнее, чем с Германией, поэтому новому комиссару иностранных дел В.М. Молотову, назначенному вместо М.М. Литвинова, было поручено не прекращать переговоров с представляющими эти страны министрами лордом Галифаксом и Ж. Бонне.

Черчилль в это время писал:

«Советское правительство под воздействием Мюнхена убедилось в том, что ни Британия, ни Франция не станут воевать до тех пор, пока немцы на них не нападут. Россия обязана позаботиться о себе. Смещение Литвинова означало конец эпохи. Оно регистрировало то обстоятельство, что в Кремле потеряли веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами» [160].

Гитлер понимал, что сокрушение Запада возможно при расширении сотрудничества с Россией и перенесении его в политическую сферу. Поэтому в мае 1939 г. Гитлер отдал распоряжение немецкому послу в Москве В. Шуленбургу сказать Молотову следующее: «Между Германией и Советской Россией не существует подлинного противоречия интересов… Пришло время рассмотреть возможности умиротворения и нормализации германосоветских отношений. Итало-германский альянс не направлен против Советского Союза. Он направлен исключительно против англо-французской группировки» [344]. Словно зная об этих инструкциях Гитлера, Черчилль прямо спросил у премьер-министра Чемберлена и его кабинета: «Готовы ли вы быть союзником России во время войны?» и, предупреждая ответ, заметил: «Ясно, что Россия не собирается заключать соглашения, если с ней не обращаться как с равной» [224].

Политические переговоры с представителями Запада в Москве шли неспешно и не отражали экстренности причины, их породившей. Будущий премьер Г. Макмиллан, оценивая поведение англичан, считал их жертвами «искаженного представления о себе» [285]. Они считали Великобританию сверхдержавой, а СССР — просящей стороной, не учитывая того, что англичане были интервентами в России; во многом благодаря им Россия (согласно договорам) потеряла ряд территорий. В конечном счете, как пишет у. Манчестер, «Британия и Франция не могли 1 гарантировать Сталину мира, а Гитлер мог. Нацистско-советский пакт о ненападении означал бы мир для России, которая предпочитала остаться нейтральной, и означал бы, без потери единого солдата Красной Армии, возвращение территорий, отданных Румынии, Польше, возвращение балтийских государств, потерянных 20 лет назад под давлением западных держав. Если бы Сталин выбрал этот курс и западные союзники были разбиты, он мог бы оказаться перед Германией в одиночестве. Но к тому времени Гитлер мог быть мертв или свергнут, Германия могла потерпеть поражение. Соблазн избежать попадания в водоворот, выиграть время для вооружения был огромным» [286]. В те дни ведущий американский обозреватель у. Липпман писал: «Отдав Чехословакию в жертву Гитлеру, Британия и Франция в реальности пожертвовали своим союзом с Россией» [361]. Учитывая все это, Сталин, выбирая между Германией и Западом, выбрал Германию. Кроме того, в 1939 г. у Сталина были определенные сомнения относительно вступления Запада в борьбу, если германские танки после Польши устремятся в Россию. К тому времени Британия и Франция уже пожертвовали Австрией и Чехословакией, к которым они, разумеется, относились с большей симпатией, чем к большевистской России.

Не следует абсолютизировать зло тайного протокола договора Риббентропа — Молотова. Будучи сам по себе аморальным, он пришел на смену жестоким, несправедливым и тоже аморальным соглашениям. Брест-Литовский мирный договор был подписан тогда, когда Германия поставила кованый сапог на горло России. Условия Версальского мира, который определял, в частности, границу России и Польши по этнической границе, насильственно передвинутой поляками в 1920 г., были выработаны в отсутствие и Германии, и России. Советско-германский договор 1939 г. позорен, но вряд ли можно назвать справедливым унижение России в 1917–1920 гг., когда ее территория при содействии интервентов была оккупирована и передана враждебным России силам. Даже Ллойд Джордж и Черчилль (два, пожалуй, самых блестящих политика Запада в XX в.) видели несправедливость захвата русской территории в ходе Гражданской войны, а В. Вильсон в шестом из своих «14 пунктов» отстаивал тезис о единой России. История связала народы прибалтийских провинций и Восточной Польши, которые сражались за Россию в 1914–1917 гг., но немецкая оккупационная политика 1915–1918 гг. посеяла семена розни среди верного России населения.

В феврале 1940 г. между СССР и Германией были подписаны экономические соглашения о поставке военной техники на сумму 640 млн рейхсмарок: крейсера «Лютцов», тяжелых морских орудий, 30 новейших германских военных самолетов («Мессершмитты-109 и 110», штурмовики «Юнкерс-88»). Кроме того, СССР получал оборудование для электротехнической и нефтяной промышленности, локомотивы, турбины, генераторы, дизельные двигатели, корабли, машинное оборудование, закупал образцы германских орудий, танков, взрывчатых веществ. Немецкая сторона в течение первого года экономических обменов получила 1 млн т зерна, 100 тыс. т хлопка, 500 тыс. т фосфатов, многие другие сырьевые материалы. Советник по экономике Шнурре утверждал, что «это соглашение означает для нас открытие Востока» [296].

Гитлер полагал, что выживание Запада зависит от России (31 июля 1940 г.): «Надежда Британии покоится на России и Америке. Если надежда на Россию будет разрушена, тогда будет разрушена надежда и на Америку, потому что уничтожение России в огромной степени увеличит мощь Японии на Дальнем Востоке… России стоит лишь намекнуть Англии, что она не желает видеть Германию слишком сильной, и англичане, как утопающие, заново обретут веру, что ситуация через шесть или восемь месяцев полностью изменится. Но если Россия будет сокрушена, последняя надежда Британии будет разбита. Тогда Германия будет хозяином Европы и Балкан. Решение: ввиду указанных обстоятельств Россия должна быть ликвидирована. Весна, 1941» [301], «славянский гад должен содержаться под присмотром расы господ» [344]. Гитлер уже тогда решил, что делать с покоренной Россией: непосредственно в рейх войдут Украина, Белоруссия и три балтийские республики, а к Финляндии отойдет территория до Белого моря. Чтобы обеспечить решение этой задачи, следовало лишить завоеванные территории системы экономических связей, ликвидировать коммунистическую интеллигенцию и евреев, а всю массу населения подчинить прямому командованию верховных комиссаров рейха. Собственно русских следовало подвергнуть самому жестокому обращению.