Чтение онлайн

Предтечами евразийских государственных формирований были держава Чингисхана и его преемников в XII–XVII вв. и императорская Россия, которая при всем стремлении ее правителей подражать Западу не была продолжением Запада. «Отличительное для императорской России стремление ее правителей рабски копировать Запад означало, что ими было утрачено понимание реальных свойств и особенностей российско-евразийского мира. Такое несоответствие должно было повлечь катастрофу императорской России. Катастрофа эта последовала в революции 1917 г.» [30]. Критикам, которые говорили о «замораживающем» влиянии монгольского владычества на Руси, евразийцы напоминали, что именно в ту эпоху связи между Западом и Востоком оказались облегченными и существенно расширились — западные купцы и францисканские монахи проходили беспрепятственно из Европы в Китай. Русские князья XIII–XIV вв. без затруднений путешествовали с поклоном Орде в страны, куда в XIX в. с величайшим трудом проникали Н.М. Пржевальский, Г.Е. Грум-Гржимайло и Г.Н. Потанин.

При этом евразийцы чрезвычайно остро реагировали на отождествление себя с революционерами, боровшимися с политической системой императорской России. Все разновидности социализма (от народнического до ленинского) они интерпретировали как порождение романо-германской культуры и поэтому не принимали их. Народники в корне иначе, чем евразийцы, относились к «русской самобытности», выбирая из народного быта лишь некоторые его элементы (общинное хозяйство, сельские сходы) и идею о том, что «земля — Божья». «Самобытность, — пишет Н.С. Трубецкой, — для народников играет роль лишь трамплина для прыжка в объятия нивелирующей европеизации» [103]. В противовес народничеству в евразийском подходе к национальной русской культуре отсутствовала замена ее западными формами жизни. По мнению евразийцев, народники обходили молчанием народную идеализацию царской власти, набожность, обрядовое исповедничество, сообщавшие устойчивость народной жизни.

Большевизм евразийцы воспринимали так же, как плод 200-летнего романо-германского ига. С их точки зрения, большевизм показал, чему Россия за это время научилась у Европы. Коммунистическая фаза российского развития стала своего рода завершением двухвековой «вестернизации». По мнению евразийцев, российский атеизм идет прямо от европейского Просвещения, политическая система — от марксизма, построение общества — от французских синдикалистов. В определенном смысле Россия реализовала идеи западного исторического материализма и атеизма. Но то, что евразийцы называли «трансплантацией головы», в конечном счете в любом обществе приводит к саморазложению правящего слоя.

Трансформация России в Евразию будет сопряжена с немалыми трудностями. Евразийцы были убеждены, что переходу России в «евразийскую» фазу своей истории будет решительно противиться интеллигенция, в своей массе продолжающая преклоняться перед европейской цивилизацией, смотреть на себя как на европейскую нацию и мечтать о том, чтобы Россия во всех отношениях стала подобной западным странам. Интеллигенция — главное связующее звено между Россией и Западом, у которого она по-прежнему предлагает учиться своей стране. Противостоя «почвенникам» всех направлений, русская интеллигенция не позволяет осуществиться духовному отмежеванию России от Запада, отвержению чуждой западной культуры. Лишь национальный кризис, способный породить радикальный переворот в русском общественном сознании, мог бы привести к выработке нового миросозерцания, направленного на создание и укрепление самобытной национальной культуры.

Борясь с западничеством, евразийцы первыми среди эмигрантов стали менять свое отношение к большевизму, в конечном счете не без симпатии оценив колоссальный эксперимент в СССР. Хотя марксизм пришел с Запада, но «народный большевизм», т. е. большевизм как практика, существенно разошелся с тем, что имели в виду его идейные провозвестники, первоначальные вожди, «западники»-марксисты.

«Как осуществление большевистский социальный эксперимент по своим идеологическим и пространственным масштабам оказался без прототипов в истории Запада и в этом смысле явился своеобразно российским. Для большевиков в их стремлении перестроить Россию романо-германский мир отнюдь не служит непререкаемым образцом… В этом явлении уже не Запад выступает в качестве активного фактора и не Россия — в качестве подражателя» [84].

В отличие от большинства эмигрантов евразийцы увидели в новой России (после 1917 г.) прежде всего новую этническую общность. «Национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империей, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом» [30]. Этот выбор правилен, потому что альтернатива малопривлекательна. Если грядущая постсоветская Россия снова обратится к Западу, она станет Европой второго сорта. Более того, даже став Европой второго сорта, Россия ощутит свои кратковременные и ограниченные возможности развития. Этому пути Россия может противопоставить евразийское сотрудничество — консолидацию основных континентальных народов евразийского «хинтерлэнда». (В те времена евразийцы были не в состоянии представить себе колоссальный рост Азии в последние три десятилетия XX в.; это обстоятельство, несомненно, добавило бы им пафоса.) Обращаясь к вождям Советской России, евразийцы предостерегали их от превращения России в подобие Европы второго сорта. Лишь вступление на евразийскую стезю, построение государства нового типа (национального) обещало, по их мнению, шанс на сохранение самобытности России в мире, где господствуют германо-латиняне. Евразийцы, как и большевики, негативно относились к прозападной дореволюционной культуре, разделяли первоначальные требования перестройки этой культуры в направлении реализации историко-психологического стереотипа, сложившегося в огромном мире между Балтикой и Тихим океаном. Им импонировал большевистский призыв к освобождению народов Азии и Африки, порабощенных колониальными державами, поскольку, по мысли евразийцев, большевистская революция была «подсознательным мятежом русских масс против доминирования европеизированного верхнего класса ренегатов» [103].

Но евразийцы решительно расходились с коммунистами-ленинцами в видении соответствующей национальному архетипу оптимальной будущей культуры: пролетарской — для большевиков, национальной — для евразийцев. Они считали понятие «пролетариат» бессмысленным, ибо само понятие пролетариата как чисто экономической категории лишено всяких признаков конкретной культуры. Социальную деятельность большевиков евразийцы считали разрушительной, а свою задачу рассматривали исключительно как созидательную — формирование широкой евразийской нации на основе уже имеющихся вековых культурных традиций.

Евразийство отразило разочарование части русской интеллигенции в опыте 200-летнего следования за Западом. Оно указало на необходимость учитывать национальные традиции, черты национального характера при решении социальных и экономических вопросов, призывало осуществлять развитие нации, реализуя стратегию сохранения ее самобытности и невмешательства в основы ее этико-психологического уклада. Но евразийство не стало главенствующей идеологией основной массы русской интеллигенции. На то есть несколько причин.

Во-первых, всемерная эксплуатация евразийцами того постулата, что Запад вступил в фазу упадка и перестал быть локомотивом мирового прогресса.

Разумеется, в свете недавно закончившейся Первой мировой войны («гражданской» войны для Запада), в свете идей, сходных со шпенглеровской концепцией «заката Европы», сделать такой вывод было несложно, тем более что для русской исторической и философской мысли подобные идеи были традиционны.

(Вспомним хотя бы двух исповедовавших такую же точку зрения философов — Данилевского и Леонтьева.) Но в 20-х гг. Запад оправился от социально-экономических потрясений и занял положение центра мирового развития, очага интеллектуального горения, лидера технологического обновления мира, стимулятора главных человеческих новаций. Вряд ли России следовало отворачиваться от региона, порождающего идеи и технологию, аккумулирующего и генерирующего социальный опыт. Евразийство оказалось неправым в своем высокомерии. Слабость евразийства в его самомнении, нарочитом противопоставлении внутренних основ новациям и прогрессу. Если Евразия когда-нибудь и станет могучим антиподом Запада, то только в случае отказа от ступора самомнения, в случае решительного перенятая европейского опыта, который еще долго будет животворящим, а не упадочным.

Во-вторых, если Запад, как полагают евразийцы, клонится к упадку, то почему следует бояться контактов с ним, обращая все внимание в противоположную сторону — к центрально-евразийской степи? Ясно, что предпочтительнее стать преемником Запада и наследником в роли лидера мировой эволюции. Ведь очевидно, что сознательное противопоставление себя могучим силам современности грозит деградацией. Изоляционизм — не ответ; это доказали многие противники Запада — от японского сёгуна Токугавы до албанского Энвера Ходжи. В XX в. не единожды предпринимались попытки создать стену между Западом и Россией: ее строили в Версале западные победители в Первой мировой войне («санитарный кордон»), ее планировали в Кремле («граница на замк©>), укрепляли в Париже (жесткими условиями предоставления «плана Маршалла» Советскому Союзу). И никогда закрытие границ не было благотворным для России. Опыт советского (по существу евразийского) строительства приводит к нелицеприятному выводу, что евразийцы переоценили русский потенциал и недооценили потенциал западный. Фактически они игнорировали сложность и креативность европейской культуры, колоссальный потенциал Запада — научный, идейный, художественный, не сводимый к абстрактным идеям. Западную культуру нельзя свести к обличаемым евразийцами материализму, атеизму и социализму. Примитивизация многовековой западной эволюции может служить лишь самоутешением.

В-третьих, противопоставляя Россию и Запад, евразийцы чтобы придать убедительности своей схеме, допустили смешение факторов и обстоятельств. Сам термин «Евразия» молено толковать по-разному: Евразия — это ни Европа, ни Азия, а нечто третье, особенное; Евразия — это синтез двух миров — Европы и Азии. Нетрудно провести географические границы Евразии, но гораздо сложнее определить баланс европейских и азиатских (или неких третьих) элементов в ее мозаике. При этом восторг перед Чингисханом едва ли более оправдан, чем пренебрежение Европой. И действительно ли отношения у России с Азией складываются более интимными и теплыми (как утверждают евразийцы), чем у России с Европой? Сознательное антагонизирование Запада может оказаться препятствием на пути модернизации страны, так как однозначно определяет направление развития, идеалы, основных союзников.