Чтение онлайн

Тот же призыв покончить с шиизмом в Иране виден в беседе Ибн Рузбихана с 'Убайдаллах-султаном после решения Шайбани-хана начать священную войну с казахами. Наш автор заметил, что со стороны казахов не было особого нарушения ислама, и привел разные доводы в пользу того, что целесообразнее было бы прежде всего идти в поход на кизил-бурков. Ненависть к шиитам нашла отражение и в последних его трудах, особенно в книге “Правила поведения государей”, где он настаивал на войне с кизил-бурками: “Земли Хорасана, обоих Ираков, Азербайджана и всех областей сейчас находятся под властью кизил-бурков. К жителям этих земель надо принять такие меры, какие принимаются по отношению к другим городам мусульманских стран, а с еретиками кизил-бурками необходимо вести войну, потому что они вероотступники, поклоняются идолу, проклинают двух шейхов” [56] .

Ибн Рузбихан умел ловко маневрировать в создавшихся обстоятельствах. Главной заботой его было не потерять уважения в глазах Шайбани-хана, поэтому он стремился не упускать ни одного случая, чтобы показать свою преданность хану, раболепствовал перед ним и одобрял его агрессивные действия. Наш автор добросовестно выполнял свою роль советника. Так, например, когда на собрании обсуждался вопрос идти ли всем на войну против казахов, Ибн Рузбихан, отвергнув мнение других, настаивал на том, что все обязаны в этом походе сопутствовать хану. “До этого, — пишет он, — я говорил уважаемому Хадже Махмуду, сахиб-дивану, чтобы он при первой возможности доложил, что такой-то (т. е. Рузбихан) не покинет службу до тех пор, пока не отправится в Ирак”.

Автор не лишен черт угодничества перед вышестоящими. В первую очередь Ибн Рузбихан угождал Шайбани-хану, а затем его родственникам, наделяя их пышными традиционными эпитетами. “Сколько бы беспредельные ханские милости и бесконечные ханские благосклонности ни накрывали столы яств и ни распространяли милости отрады текучей воды ради моего, бедняка, спокойствия, я, бедняк, когда сопровождал его августейший кортеж из Бухары на священную войну [с казахами], отнюдь не включал в свои намерения поклонение мазару Йасави, наоборот, моей целью было постижение значения священной войны ради Аллаха, [следуя] по стопам имама времени (т. е. Шайбани-хана)”. “Подобает, чтобы я, бедняк, сделал источником своей гордости и славы честь и славу служения и собеседования с его величеством, — пишет он в другом месте. — Благодаря положению, которое я обрел на пути божественных милостей, я каждый день сотни раз поднимаю голову, чтобы отправиться под знамя милости этого правоверного наместника, который постоянно направляет [свое внимание] на истребление неверных”. В этих словах полностью раскрывается социальное лицо представителя духовенства, который ради своих личных целей не останавливался ни перед чем. Шайбани-хан в собрании с места подавал поощрительные реплики и тем самым возвышал Ибн Рузбихана в глазах окружающих. “Когда я подвигался на левую сторону, мне, бедняку, предоставлялось право сесть на правой стороне (т. е. на более почетном месте. — Р. Д.)”.

Наш автор был о себе очень высокого мнения и любил похвалы по своему адресу. “Когда мною подробно был изложен хадис о Землепашце, — пишет он, — то присутствующие всех толков начали одобрять мое хорошее устное изложение тонкостей и сущности хадиса. Всех охватило удивление и изумление от стройности последовательной и смелой речи, без перерывов, содержавшей в себе разного рода поучительные вещи, тонкости наук и знаний. На лице его величества появились следы удовольствия и легкой улыбки, и все, находившиеся в присутствии его августейшего величества, стали расхваливать меня, бедняка, признали исключительность моих знаний в разного рода науках, красоту речи и хорошее построение тезисов”. Или: “После того как я представил стихи, они были одобрены и приняты, потому что были прочитаны весьма кстати, и достойнейшим из присутствующих понравились красота стихов, своеобразие стиля, порядок следования мыслей и прелесть построения. Его, [Шайбани-хана], тонко чувствующее сердце одобрило [эти стихи]”.

Ибн Рузбихан непрочь был принять активное участие в политике правительства Шайбани-хана и играть в ней видную роль. Однако среди вершителей этой политики мы его не встречаем. Все историографы XVI и последующих веков признают в нем только крупного ученого теолога, написавшего несколько сочинений и комментариев на богословские трактаты. “Хаджа Маулана, — говорит Хасан Нисари, — написал много сочинений, толкований коранического текста на персидском языке и комментариев на хадисы (т. е. на предания о суждениях и поступках Мухаммада. — Р. Д.), большинство знатоков хадисов являются его учениками” [57] . Никто из средне вековых историографов не упоминает два исторических произведения Ибн Рузби-хана, они отмечены только в труде Хаджи Халифы.

Наш автор, как явствует из его сочинений, прекрасно владел арабским, знал турецкий и староузбекский языки, делал с них переводы и сам писал на них. В Сабраме Ибн Рузбихан читал ряд книг на староузбекском языке. “Одной из выгод, которую подарило божье благоволение [мне], бедняку, — пишет он, — заключалось в том, что [я смог] прочитать одно из сочинений Хазрата Хаджи Иасави.. Оно было [написано] на тюркском (очевидно, староузбекском. — Р. Д.) языке”. У Ибн Рузбихана были и ученики, которые, как видно из “Записок”, преподавали в разных медресе Средней Азии.

За время пребывания при дворах восточных правителей Ибн Рузбихан создал два ценных для исторической науки произведения: “Украшающая мир история Амини” и “Записки бухарского гостя”. Его воинствующий суннизм и ненависть к шиизму окончательно закрыли ему обратный путь на родину. Его надежды вернуться на родину с помощью Шайбани-хана и Убайдаллах-хана не осуществились, и умер он на чужбине.

Несколько слов о советских ученых, коснувшихся в своих работах “Записок бухарского гостя” Ибн Рузбихана.

Еще лет пятьдесят назад впервые обратил внимание на “Записки бухарского гостя” как на ценный источник один из представителей узбекского ученого мира — Миён Бузруг. В 1926 г. он обнаружил рукопись этого сочинения в библиотеке Нури Османийе в Стамбуле и сообщил об этом известному тюркологу, академику а. Н. Самойловичу. Позднее в своей статье, напечатанной в журнале “Маориф ва укитгучи”, он опубликовал ряд сведений об этой рукописи и отметил, что в ней содержится неизвестный материал по истории узбекского народа. Считая, что сведения историков о периоде Шайбани-хана являются противоречивыми, Миён Бузруг пишет, что Михман-наме-йи Бухара заключает в себе достоверные и полные сведения об этом периоде и что рукопись является ценным с научной точки зрения источником для изучения прошлого узбекского народа. Он заканчивает свою статью словами, что переписал наиболее важные места стамбульской рукописи и передал в редакцию журнала “Туркиёт маджмуаси”. Никаких сведений об авторе “Записок бухарского гостя” и о его других произведениях Миён Бузруг не дает. Его статья была первым сообщением в советской печати о наличии важного и ценного для изучения истории Узбекистана сочинения.

Вскоре об этом сочинении узнал В. В. Бартольд. В своем дневнике от 25 января 1926 г. записал: “В библиотеке Нури Османийе находится под странным заглавием Михман-наме (по настоянию Шайбани-хана вместо Сафар-наме — “Заметки путешествия”), описание похода Шайбани-хана в киргизские степи против Касим-хана [58] , составленное еще при жизни Шайбани-хана, очень скоро после похода. Шайбани ставил дело так, будто он в казацкой степи был гостем. Содержит описание местности по Сыр-Дарье. Есть утверждение, что Сыр-Дарья не впадает в Аральское море, а теряется в камышах” [59] . В. В. Бартольд в своем неизданном “Докладе о поездке в Турцию” в нескольких словах сообщает об Ибн Рузбихане, что он побуждал султана Салима предпринять священную войну против шиитов. В докладе дано краткое содержание книги. “Как и Бабуру, автору (т. е. Ибн Рузбихану. — Р. Д.) ничего не известно об Аральском море. По его словам, Сыр-Дарья исчезает в песчаной степи Каракум, и последние остатки реки теряются под песчаными холмами. В Сыгнаке автор несомненно мог получить о Сыр-Дарье более точные сведения, и поэтому его рассказ во всяком случае заслуживает внимания, хотя известие об изменении русла Сыр-Дарьи еще более неясно и противоречиво, чем известие об изменении русла Аму-Дарьи” [60] , — пишет он.

Первым привлек отдельные места “Записок бухарского гостя” по предоставленным ему В. В. Бартольдом выпискам в своей работе “Развалины Сыгнака (Сунака)” А. Ю. Якубовский [61] . Никто больше не пользовался для своих исследований этими выписками. Они были привлечены нами для сопоставления с текстом автографа “Записок”, о котором подробней речь пойдет ниже.

В 1941 г. М. П. Вяткин и П. П. Иванов в своих работах, касающихся внутреннего политического положения казахского государства в начале XVI в. и взаимоотношений узбекского и казахского народов, привели выдержки из “Записок бухарского гостя” Ибн Рузбихана [62] , причем П. П. Иванов является первым советским историком-востоковедом, который воспользовался автографом. В другой своей работе, посвященной каракалпакам, П. П. Иванов замечает, что если бы каракалпаки занимали в это время район Сыгнака или находились где-либо поблизости то автор Михман-наме, внимательно изучавший и описывавший новый для него край, разумеется, не обошел бы их молчанием [63] . Об Ибн Рузбихане и его книге упоминает в своей работе и А. Н. Болдырев [64] .