Чтение онлайн

Тем не менее в октябре 1801 года был наконец подписан в Лондоне предварительный мирный договор между Францией и Великобританией, и немедленное прекращение неприятельских действий послужило первым доказательством внешнего согласия (которое, впрочем, не продлилось и двух лет).

Вскоре услышали мы о подписании предварительных статей мира между Оттоманской Портой и Францией. Прежний союз между ними был заключен в 1534 году, Солиманом и Франциском I. С того отдаленного времени он не прерывался ни разу, вплоть до похода в Египет. Это напоминает мне, что однажды Первый консул, держа в руке несколько английских газет, которые только что перевели ему [117] , сказал второму консулу, вошедшему в гостиную Мальмезона:

— Гражданин Камбасерес! Знаете ли, для чего я был в Египте?

Камбасерес пристально поглядел на него, не понимая, к чему этот вопрос, сделанный так неожиданно.

— Да, — продолжал Первый консул, — так я спрашиваю вас: знаете ли вы точно, для чего я был в Египте? Жюно, Дюрок, Бертье, все вы… и ты, мой бедный Рапп, вы и не подозревали, что это было сделано для того, чтобы польстить идеям некоторых ученых энтузиастов древности, готовых пожертвовать армией за какой-нибудь мрамор из Пальмиры или мумию из Фив. — Он ударил рукою по английской газете, где была напечатана эта глупость. — Правда, — промолвил он, — тут же прибавляют, что я был в Египте и для того, чтобы сделаться королем Иерусалимским!.. Право, душа радуется читать такие нелепости!.. — И он засмеялся таким громким смехом, какого не слышала я, кажется, никогда в двадцать лет проведенных мною близ него.

Никогда веселость его не выражалась шумно. То же надобно сказать и о гневе его, как ни бывал он ужасен: он мог поразить человека, но люди в соседней комнате не услышали бы ни одного из слов, упавших на виновника тяжестью палицы или острием меча.

Камбасерес, поняв намерение Первого консула, поднял кинутый мяч и отвечал как человек умный. Я уже говорила, что речи его никак не вязались с выражением лица, обыкновенно печального и строгого. Он и Лавалетт в этом отношении были два человека самые интригующие, каких только я знала.

— Послушайте, генерал! — сказал в свою очередь Реньо де Сен-Жан д’Анжели, который оказался в тот день в Мальмезоне. — Я не вижу в этой статье особой иронии. Правда, англичане хотели посмеяться, но они очень ошиблись. Что, разве Готфрид Бульонский один имел право получить такую награду? [118]

Не знаю, какие чувства затронули слова Реньо, но Первый консул нахмурился. Мысли его еще не были обращены к единовластию, или он не хотел, чтобы о них догадывались, если таковые уже существовали в душе его. Не могу решить этого; но выражение глаз и складки на лбу должны были поразить всех, кто глядел на Бонапарта, и дать им повод к размышлению. Впрочем, это было мимолетное облачко; черты его тотчас пришли в обыкновенное свое состояние, и, глядя на Реньо с улыбкой, он сказал:

— Нет, вы уж слишком высоко ставите нас, республиканских солдат, сравнивая с паладинами крестовых походов. Кто же был бы у нас Рено? — продолжал Наполеон. — Разве что ты, Бертье?.. Тебе истинная пальма… Но нет, его Армида была не в Египте… Или ты, Жюно, ты, который всегда бегал за хорошенькими женщинами?.. Ай-ай! Тут же госпожа Жюно! Не стоило говорить этого… Однако пусть она знает, что завладела не девственным сердцем. Знаете ли, госпожа Жюно, что там у вашего мужа был настоящий сераль?

— Он рассказывал мне об этом, генерал! У меня даже есть на камине в моей комнате очень хороший портрет Жанетты [119] .

При первом упоминании Жанетты Первый консул, который продолжал ходить по комнате, вдруг остановился, поглядел на меня с выражением почти комическим и сказал:

— А есть ли у вас портрет Аксараны?

— Да, генерал! Ведь Аксарана, любимая одалиска, тоже возвратилась из Египта, и вчера я видела ее в Комеди Франсез. Она совсем не похожа на спелый померанец: у нее белокурые волосы, атласная кожа и жемчужины вместо зубов, а руки…

Он кинул на меня странный взгляд, начал опять быстро ходить и наконец пошел в сад, бормоча как бы про себя:

— Разве вчера давали «Трех султанш»?

Мы достигли новой эпохи — эпохи восстановления тронов и религии. Бонапарт основал новые республики, когда был простым главнокомандующим и своей умеренностью славился еще больше, чем своими победами. Но когда он приобрел новую мощь и начал управлять судьбою Франции, то решил учредить незначительное королевство и отдал скипетр в руки человека, неспособного к управлению. Он как будто хотел сказать этим Франции, уже отвыкшей от королевской власти: «Видите, что значит король! Не бойтесь его».

Этим королем в самом деле в большей степени смешным, нежели внушавшим уважение, был новый король Этрурии Людовик, инфант Пармский, муж инфанты Марии Луизы, дочери Карла IV, племянник Марии-Антуанетты по матери. Они приехали в Париж в мае 1801 года благодарить Первого консула за корону; она была дана им согласно одной из статей договора, заключенного между Францией и Испанией в Мадриде. Этим договором Франция, приобретая владения герцогства Пармского, уступала принцу Пармскому Тоскану и, следовательно, вместо отеческого наследства отдавала ему владения дяди, отнятые у него ранее.

Все, что только может представить ничтожество (потому что в нем тоже есть свое совершенство), все соединилось в этом существе. Доказательством отсутствия не только мыслительной способности, но и всех способностей души, которые имеются даже в человеке, лишенном разума, служило это отречение от наследства своих отцов и согласие вознаградить себя отнятым у дяди. Все это живо понимали и чувствовали французы. Королю Этрурскому устраивали праздники, потому что так приказал Первый консул; но он сам видел, с каким скептическим чувством исправляли французы обязанности в отношении новоявленного короля.

Новые владетели назывались до того графом и графиней Ливорно и везли с собой маленького графа Ливорно, которому не было и трех лет; однако он один стоил своих родителей. Кто не видел, как он, в парадном платье, со шляпой с плюмажем под мышкой, при шпаге с бантами на эфесе, в прическе из взбитых и спрятанных в кошелек волос, разъезжал по улицам Флоренции в парадной карете, один в глубине ее, привязанный к подушке, — иначе он перекатывался в ней справа налево, точно мяч, — между тем как королева, мать его, сидела спереди.

Монархи Этрурии въехали в Париж прекрасным весенним вечером, и мы имели удовольствие видеть, как проезжают мимо нас великолепные кареты. Это, верно, были те самые экипажи, в которых герцог Анжуйский ехал в Мадрид принять имя Филиппа V. Но тут имелось кое-что еще неизвестное французскому принцу и конюшим его до приезда их в Испанию — мулы, колокольчики и нарядные маиоралы (смотрители стада). Это динь– динь– динь колокольчиков на мулах кажется нам теперь вполне обыкновенным, потому что мы познакомились с ним во время продолжительной войны с Испанией; но тогда да еще посреди Парижа эти колокольчики выглядели крайне необычно. После, читая прелестную сказку Гофмана о принцессе Брамбилле, я вспомнила об этой длинной веренице экипажей, проезжавшей по бульварам, уже великолепным в то время, в сторону улицы Монблан, точно фантастический кортеж, который вот-вот исчезнет в римском дворце.