Чтение онлайн

Она поглядела на него с изумлением:

— Как? Разве у них солдатами обезьяны?..

— Я сказал не совсем так, — отвечал Жюно. — Но посмотрите на это лицо и отыщите что-нибудь человеческое в его физиономии.

Он указал ей на английский эстамп, изображавший Туссен-Лувертюра в парадном его костюме и треугольной шляпе с султаном; под шляпою было лицо, по-видимому, принадлежавшее человеку; но этот приплюснутый нос, маленькие, свирепые, злые глазки, эта толстая нижняя губа, словом, все лицо представляло совершенное сходство с генералом Жако [126] .

Ветер подул с другой стороны, и буря прекратилась, как только Жюно заговорил о Туссен-Лувертюре и о его шляпе с султаном.

— Стало быть, в Капе имеются султаны и перья? — спросила госпожа Леклерк. Она опять забыла свой страх, змей и все остальное. Муж мой поспешил воспользоваться этой минутой, сделал мне знак проститься, и мы уехали.

Несколько минут не прерывался наш безумный смех. Оба мы тогда были очень молоды; да если б были и гораздо старше, то не могли бы не смеяться над внезапным намерением прихотливой красавицы увезти с собою меня за две тысячи лье от Парижа, как будто дело шло о приглашении провести неделю в загородном доме.

— Так, стало быть, она все еще любит тебя? — спросила я Жюно.

— Она? Во-первых, она никогда не любила меня; да если бы и трогала ее та страсть, которую чувствовал я в двадцать четыре года, имея пылкую душу и горячую голову, то прошло так много времени, что она решительно забыла это и, могу сказать, хорошо сделала. Ну как ты не видишь в этом одной из сторон ее характера? Ты приехала к ней в такую минуту, когда ее мучил нервический недуг, вполне обыкновенный у таких женщин, как она. Он усилился при взгляде на тебя, но совершенно безотчетно и просто потому, что ты напомнила ей веселые дни. Она тотчас вспомнила, как в Марселе я был влюблен в нее как дурак, почтенная госпожа Летиция желала назвать меня своим сыном, а Первый консул, всегда предусмотрительный и осторожный, повторял: «Ни у тебя, ни у нее ничего нет!» Я в безумии своем говорил: «Генерал! Вспомните Паоло и Виргинию! Что вышло, когда предпочли богатство счастью?» Но Первый консул никогда не знал сентиментальности и, пожимая плечами, отвечал все тем же: «Ни у тебя, ни у нее нет ничего».

— И ты думаешь, что она стала бы говорить с братом, если б ты не приехал?

— Без всякого сомнения, потому что, повторяю тебе, Полина совершенно прямодушна, она вполне убеждена, что все, придуманное в ее хорошенькой головке, должно принести нам особенную пользу, и просила бы у своего брата, как милости для меня, чтобы я был причислен к армии ее мужа. Повторяю, хотя она существо пленительной красоты и даже доброе, потому что в душе ее нет ни капли желчи, но из этого может выйти история медведя, который разбил голову своему другу. Надобно предупредить такое благодеяние.

В тот же день Жюно рассказал Первому консулу все, что происходило между госпожою Леклерк и мной; разумеется, скрыв слишком резкие детали. Но Первый консул так хорошо знал свою сестру, что сразу все понял. Через день он сказал Жюно, улыбаясь:

— А ты хочешь-таки отправиться в Сан-Доминго?

Жюно отвечал только поклоном и улыбкой.

— Мне жаль, но я не могу отпустить тебя теперь: ты мне нужен здесь. Я сказал это генералу Леклерку, хоть он и старался убедить меня, что ты будешь полезнее мне в Капе, нежели в Париже.

Когда я снова увиделась с Полиной, она и не помнила ничего из этого дела, кроме мадрасских тканей…

Я описала это небольшое происшествие между госпожою Леклерк и мной как необходимое для ее портрета. Лицо, столь замечательное среди окружавших Наполеона, должно быть представлено во всех его выражениях, со всеми чертами, которые могут усилить сходство. Не имею нужды скрывать всю оригинальность, которой отличалась госпожа Леклерк. Однако в ней не заметили бы вы никакой обдуманной злости, никакого черного помышления; она даже была обязательна, когда обязательность не стоила ей труда. Она была ветрена, легкомысленна, забывчива, но все с такой приятностью, что этого не могут постигнуть те, кто не видал ее вблизи; напротив, это понятно всякому, кто знал ее хорошо. Например, она совсем не была простодушна, и между тем каждый день случалось ей говорить и делать то, чего не выдумал бы ни один ребенок. Все это смешивалось с важными отношениями и делами, от которых иногда зависели жизнь и благосостояние человека, и, если б вы сказали ей, что она виновата, если б объяснили ей, какие последствия могут выйти из этого, она отвечала бы так же, как отвечала Жюно, когда он говорил ей о моей беременности: «Странно!.. Я об этом и не подумала!»

Наконец в декабре 1801 года эскадра отплыла. Нельзя исчислить, сколько повезла с собою госпожа Леклерк платьев, шляпок, чепчиков и безделиц всякого рода. Тридцать четыре линейных корабля, двадцать два фрегата и множество военных судов следовали за кораблем, который вез прекрасную Клеопатру и в котором соединено было все, что только роскошь и щегольство могли прибавить к пользе и тем предупредить малейшее желание прелестной путешественницы. Генерал Леклерк был бы очень рад не взять с собой множества необходимых пустяков; но Полина таким тоном отвечала на первое же слово его об этом, что муж поспешил замолчать, чтобы мирно прожить время своего изгнания. Вообще брак их оказался престранным. Никогда не могла я понять, для чего заключили его, потому что причина, которую сказывали, нелепа. Госпожа Леклерк обходилась со своим мужем деспотически, однако боялась его; но истинный страх наводил на нее не он, а Первый консул.

Одною из главных причин потери Сан-Доминго и истребления огромной экспедиции, вышедшей из Бреста, Лориана и Тулона, была неспособность или, лучше сказать, коварная система управления Леклерка. Больше обвиняли генерала Рошамбо, потому что газеты тогда не могли обвинять зятя Первого консула: так всегда бывает в свете. Но есть глаза, которые видят, уши, которые слышат; истина не погибла, и рано или поздно она будет услышана. Конечно, генерал Рошамбо позволил себе действовать совершенно самопроизвольно, но в каком состоянии отдали ему колонию? Умы жителей были совершенно испорчены поступками генерала Леклерка, Туссен схвачен, на Больших Антильских островах восстановлено рабство. Присовокупите к тому желтую лихорадку, блокаду английского флота, восстание черных, истребление трех четвертей армии и после этого решайте, так ли виновен генерал Рошамбо? Надобно сначала понять его положение и рассмотреть, что мог он предпринять без средств, конечно, жестоких, но сделавшихся ужасной необходимостью при несчастном состоянии дел?

Я не думаю оправдывать Рошамбо, но я говорила со многими, кто находился при нем безотлучно, и слышанные мною подробности заставили меня помедлить с обвинениями. Теснимый черными, которые собрались под знаменем возмущения и сильно воодушевлялись неистовством и злобою, он находился между ними и английским флотом. У него не было и шести тысяч человек, когда он сдался. Болезнь, убийства, сражения уничтожили прекрасную, цветущую армию, за два года до того отплывшую из Франции…

Госпожа Леклерк возвратилась в Европу с телом своего мужа. Она положила его в гроб из кедрового дерева, остригла себе волосы и приплыла, точно Артемиза. Несмотря на эту демонстрацию ужасного горя, люди не слишком умилялись ее великолепным отчаянием. Сам Первый консул, когда сказали ему, что сестра его пожертвовала своими волосами покойнику и остригла их чуть не под корень, заметил с улыбкой: «Она очень хорошо знает, что после того как их остричь, волосы будут еще лучше расти».

Мир с Англией был окончательно подписан: 25 марта 1802 года Амьенский договор года подтвердил предварительное соглашение с великой соперницей. Жозеф Бонапарт стал для нас вестником мира и тишины. Храм Януса закрылся [127] , Франция находилась на высшей ступени славы и могущества, потому что, завершив борьбу со всей Европой, явилась победоносной и грозной.

Колонии, захваченные Англией, возвращались Франции. За нами утверждены были Австрийские Нидерланды, течение Шельды, Голландская Фландрия, часть Брабанта и множество городов — Маастрихт, Венло и проч.

Припоминаю замечательную фразу Первого консула, сказанную бельгийским депутатам. Когда в Люневиле открылись переговоры, они приехали благодарить Бонапарта, поддержавшего права тех, кто не хотел никакого правительства, кроме французского. «Это была только справедливость, — отвечал Первый консул депутатам. — Бельгия принадлежит Франции как древнейшая из ее областей, как все земли, присоединенные договорами, как Бретань, Бургундия… И если бы неприятель стоял уже в предместье Сент-Антуан, французское правительство не должно было и тогда отказываться от своих прав».