Чтение онлайн

Сорок епископов и девять архиепископов были таким образом утверждены Бонапартом. Он также предписал этим прелатам форму присяги, которую они обязывались дать, еще не вступив в управление своей епархией.

Для водворения Конкордата Первый консул избрал день Пасхи 1802 года. В это время, скажу мимоходом, консульский двор представлял собой странное зрелище. Только в годы Империи двор его стал зрелищем, удивительным в своем великолепии и изяществе, достойным самых пышных веков древнего и нового мира, но в то время все еще только начиналось; однако успехи были уже очевидны.

Первый консул не отдавал никакого приказа, но главным чиновникам дали знать, что ему будет очень приятно, если они закажут своим слугам ливреи для дня этой церемонии. Шестьдесят или семьдесят дам были приглашены сопровождать госпожу Бонапарт в церковь. Тогда у нее еще не было своего двора; только четыре компаньонки (dames de compagnie) исполняли обязанности придворных дам. Это казалось довольно странным, и я помню, что, видя г-жу Л., уже не молодую, богатую, независимую и при этом добровольно налагавшую на себя ежедневные обязанности, мы удивлялись. После происходило совсем иное. Люди должны соотносить себя с событиями, и когда события принуждали не отставать, люди повиновались им, и даже без размышления.

Таким образом, множество людей съехалось к госпоже Бонапарт в десять часов утра дня Пасхи 1802 года. Процессия двинулась, и хотя в ней еще мелькало несколько фиакров с белыми наклейками на номерах, однако прекрасных экипажей тут было гораздо больше. За неделю перед тем в городе возобновились прежние гулянья, и кареты, замеченные в аллеях Булонского леса, не могли не появиться на дороге из Тюильри в Нотр-Дам. В этот день вся прислуга Первого консула оделась в ливреи.

Все консулы находились в одной карете. Госпожа Бонапарт, сколько могу припомнить, сидела со своею дочерью и золовками. Дальше следовал весь поезд без всякого различия. Госпожа Бонапарт и все мы были проведены на возвышение, или амвон, для слушания молебна. Тогда амвон в соборе Парижской Богоматери еще существовал; но вскоре его уничтожили. Он был резной и очень красивый. Мне нравятся амвоны в церквях: это придает им готический вид, совершенно сообразный с гармонией, которая должна господствовать в католической церкви. Нотр-Дам представлял собой в день Конкордата пленительное зрелище. Это была огромная корзина, наполненная свежими цветами!

Больше двух третей женщин, окружавших госпожу Бонапарт, были моложе двадцати лет; большая часть отличалась красотою; из всех окружавших ее только одно лицо точно заслуживало названия безобразного, и единственно потому, что обладательница его отличалась сердитым видом, неприязненным выражением лица и дурным расположением духа без всякой на то причины.

Еще теперь я помню туалет госпожи Мюрат. Шляпка из розового атласа, с перьями того же цвета, обрамляла лицо ее, столь белоснежное, свежее, напоминавшее весну или майскую розу! Платье на ней было из индийской кисеи, с ажурной вышивкой удивительной работы и с подкладкой такого же розового атласа, какой был на шляпке. На плечах ее блистала мантилья из брюссельских кружев, которые украшали и платье. Я видала ее одетую гораздо богаче, но никогда не видывала столь прелестной.

Сколько молодых женщин, прежде не известных, заняли в этот день почетные места в Царстве красоты! О многих знали, что они прекрасны и очаровательны; однако в огромных собраниях в дни квинтиди женщин бывала такая толпа, что в ней не могли отличить хорошеньких. Но в церкви при лучах полуденного солнца, светившего сквозь разноцветные стекла, эти молодые лица, блистающие своей красотой, явились, словно ангелы… Первый консул заметил это и говорил об этом в тот же вечер.

Церемония оказалась продолжительной. Кардинал Капрара отправлял службу чрезвычайно медленно. Она казалась еще продолжительнее от того, что, кажется, Буажелен, читавший речь или проповедь, как угодно, говорил очень длинно. Наконец к трем часам мы возвратились в Тюильри, утомленные всего больше скукой.

Странны и непривычны во время этой церемонии были военные элементы, которые господствовали во всем. Беспрерывные выстрелы, войска, стоявшие вдоль пути, взводы кавалерии, пушечные залпы с самого рассвета, от чего дрожали все стекла в Париже, весь этот лагерный шум, смешанный с церковным пением и светскою пышностью, необходимой и приличной торжеству, все это вместе казалось удивительным и много говорило душе. Потому-то Первый консул очень рассердился, когда генерал Дельма на вопрос, как показалась ему церемония, отвечал:

— Довольно хорошая арлекинада. Но она была бы еще лучше, если б тут же присутствовал миллион человек, проливших свою кровь за истребление того, что вы теперь восстанавливаете…

Первый консул очень эмоционально среагировал на этот ответ и заметил весьма справедливо, что генерал Дельма отвечает ему как необдуманно, так и грубо. В самом деле, из числа людей, убитых неприятелем с 1792 года (потому что с этого времени надобно считать существенные потери), не было ни одного, который бы умер за религию. Если же генерал Дельма называл религией все, что имело хоть некоторое отношение к прежнему порядку дел, то это придает новую сторону вопросу, но не снимает его, и я была совершенно согласна с Первым консулом, когда увидела его неудовольствие. Впрочем, он не сказал ничего в ту минуту и только в ближнем кругу рассказал, как не понравился ему ответ.

Если примут на себя труд прочитать семьдесят шесть статей, составляющих Конкордат, то увидят, как мало папский двор предъявлял требований к церкви Франции и к светской части ее дел. Не знаю, были ли известны все эти статьи в свое время. Многие, сильнейшие, указал сам Первый консул. После, когда я ближе познакомилась с кардиналом Мори по возвращении его во Францию и когда он и друг мой Миллен уговаривали меня собрать все материалы, находившиеся у меня под рукой, чтобы составить из них книгу, кардинал сам сделал нечто вроде словесного извлечения из всего, что происходило тогда при нас. История Конкордата, восстановление богослужения католического и свободы в отправлении всех других стали таким важным предметом в жизни Наполеона и нашей, что его следовало бы изучать с особенным тщанием, и это-то заставил он меня сделать.

Утверждали, что Конкордат был неудачным изобретением Наполеона, потому что вводил в государство власть чуждую и потому всегда возмутительную. Он, говорили тогда, совершил несчастливое и часто пагубное смешение светского с духовным. Вмешательство папы было бесполезно, прибавляли к этому и говорили даже, что оно было неприлично. В пример ставили Америку, где целые области признают католическую религию, а между тем священники ее не имеют никаких сношений с папским двором. В Конкордате хотели видеть восстановление деспотизма, и дух партий, всегда ложный в умствованиях, заблуждался и в этом вопросе на пути своем, обыкновенно мрачном и редко освещаемом чистым светом.

Назначение моего дяди епископом Меца напоминает мне разговор, который он имел тогда с Наполеоном. Дядя мой, аббат Бьенэме, первый каноник соборной церкви в Эврё, был большой друг господина Бюффона. Жюно сказал об этом Первому консулу, и тот пожелал поговорить о достопамятном человеке с епископом Мецским.

— Но Первый консул удивил меня, — рассказывал нам мой дядя. — Он говорил о Бюффоне как о человеке, которого как будто видел вчера и знал совершенно. Я рассказал ему разные анекдоты о жизни моего ученого друга; но, признаюсь, такие подробные сведения о человеке, вся жизнь которого была далека от Первого консула, занятого даже в часы отдыха совсем иными помышлениями, удивили меня как нельзя больше.

Жюно дивился меньше моего дяди: он вспомнил, что генерал Бонапарт, бывая у патриарха Добантона, часто заводил с ним разговор о Бюффоне, и сказал об этом епископу Мецскому.

— Все равно это непонятно, — отвечал мой дядя. — И я не перестаю удивляться огромным способностям его головы, которая может удерживать и классифицировать столько различных предметов!

Приехав в Париж посвящаться и дать присягу, он рассказывал мне одно происшествие о прихотях беременных женщин. Рассказанное им случилось с госпожою Бюффон, и он был очевидцем этого происшествия, которое повторил потом и Первому консулу, во время разговора с ним.