Чтение онлайн

Европейцы толпами стекались смотреть на него, удивляться ему, часто лишь взглянуть на него, потому что иные приезжали во Францию только на несколько часов. Они приходили на парад увидеть Первого консула и отправлялись назад в Англию. Так бывало много раз. Жюно наслаждался подобным торжеством своего любимого генерала, и когда у англичан или русских вырывались слова удивления, внушенные глубоким чувством, то на глазах доброго Жюно начинали сверкать слезы: он был счастлив. О, как он любил его!

Нечего говорить, что, имея случай принимать всех значительных иностранцев, приезжавших в Париж, Жюно старался дать им полную картину тех лет жизни Бонапарта, когда он был еще простым офицером, никому неизвестным во Франции и Европе. Жюно рассказывал им о днях в Париже, Тулоне, а также об Итальянской кампании, Египте и наслаждался каждой минутой.

Женщины тоже хотели знать малейшие подробности о прежней жизни Наполеона; они расспрашивали еще больше, нежели мужчины. По соседству с нами жило одно русское семейство, энтузиазм которого в отношении Первого консула равнялся энтузиазму самых пламенных обожателей его. Это было семейство Д. Госпожа Д. с такой страстью говорила о нем, о его славе и подвигах, что Жюно и я тотчас подружились с нею. Близость наших домов еще больше способствовала этой связи. У нее собирались тогда все приезжавшие в Париж сколько-нибудь значительные люди — и англичане, и немцы, и русские. У нее бывало очень весело, и я всегда с удовольствием проводила вечер у милой сестрицы: она требовала, чтобы я так называла ее, хоть и была тридцатью годами старше меня.

Малоизвестная особенность Бонапарта состояла в том, что он не терпел иностранного общества. Между путешественниками, которые приезжали во Францию толпами, уважал он некоторых; но это было, скорее, исключение. Во время Консульства и в первые годы Империи в нем не угасала жестокая антипатия против общества Сен-Жерменского предместья и против иностранцев [133] . Потому у него всегда готовы были язвительные слова против известных людей, имя которых уже знали во Франции до приезда их самих.

Помню, между прочим, одну даму, которая составляла для него постоянный источник неприязни — княгиня Роган, она же княгиня Трубецкая, герцогиня Саган, герцогиня Курляндская… Не знаю, как и назвать ее, потому что она частенько меняла мужей. Она была решительно и несомненно прекрасна, но я не хотела бы этой красоты. Я слишком разборчива, скажут мне, но я не любила этих снежных красот без одушевления, этой лебединой белизны без всякой прозрачности, этих глаз, гордо взглядывавших на вас и напоминавших ее деда, Бирона… Ничего приятного не находила я в этой шее, конечно, белой, словно покрытой самым блестящим атласом, но показывавшей резкими, внезапными движениями, что под прекрасной оболочкой нет никакой женской прелести. Вероятно, однако, прелесть была в ней, потому что эта женщина разорялась на мужей: довольно странная статья расходов в бюджете хорошенькой женщины, но это так. Например, в договоре с князем Луи Роганом, который тогда назывался мужем ее, имелась статья о том, что он должен получать шестьдесят тысяч франков пенсии, если развода будет требовать княгиня, и только двенадцать тысяч, если потребует его он сам. Потому-то князь Роган предоставил свои дела судьбе, или лучше сказать, воле своей жены; он довольствовался своим положением и нисколько не заботился о будущем: жена была вольна делать что хочет.

Я довольно долго видела ее каждый вечер у госпожи Д., своей соседки. Тогда-то гордые и самонадеянные поступки ее, которые явно показывали дерзость и незнание света, заставили меня составить мнение, невыгодное для женщины, потому что она доказывает таким обращением мало ума и увядшую душу. До Первого консула доходили многие нелестные слова княгини Роган о тюильрийском дворе и особенно о сестрах Бонапарта, и он не оставил их без внимания. Однажды вечером он говорил довольно долго, как смешны требования знатности и богатства в стране чисто республиканской, где знают только равенство, это истинно врожденное чувство французов, особенно расцветшее со времени революции.

— Фокс всегда будет первым на собраниях в Тюильри, — сказал он, — и миссис Фокс во Франции всегда будет идти впереди княгини Роган, потому что она идет бок о бок со славой своего мужа. Но я не знаю, по какому праву герцогиня Курляндская, как еще называют ее, хочет быть невежливой с народом, который не звал ее к себе и очень хорошо знает ее генеалогию.

Этот выпад показал мне, как опасно задевать тех, кто не нападает на нас. Нет сомнения, что Первый консул желал тогда сохранить дружеские отношения с молодым императором Российским и что в ином случае оставался бы благосклонен к подданной его. Никогда не вздумал бы он обращаться к ее генеалогии, на которую она опиралась так основательно. Слава основателя ее фамилии уходила корнями в царствование императрицы Анны, когда он буквально купался в крови. Впоследствии сосланный и возвращенный, Бирон поселился, наконец, в Курляндии, где не хотели его господства. Поэтому когда княгиня Роган совершала какую-нибудь невежливость, что случалось каждый день, то неизбежно обращались к источнику ее высоких претензий, и это уводило не дальше, чем за семьдесят лет. Это больше, чем нужно для истинной знаменитости, но еще слишком мало для того, чтобы иметь право дерзости наследственного благородства.

Герцогиня Курляндская, мать ее, по крайней мере соединяла со своей гордостью большую приветливость в словах и обращении. Она мне очень нравилась. Я мало знала ее, но и в немного раз, когда я говорила с нею, она внушила мне желание узнать ее короче. Позже одна дама стала нашим общим другом: она, при своем превосходном уме, всегда говорила мне о герцогине Курляндской как о существе, которого никто не может заменить в ее сердце. Видя такое неизгладимое воспоминание, возбуждающее нежные чувства, я говорю себе, что женщина, внушившая его, конечно, заслужила это. Она была прелестна: более десяти портретов ее находятся у маркизы Санта-Круз, потому что она и есть тот друг, о котором я сейчас говорила. Все эти портреты, написанные в разные периоды жизни, истинно прекрасны. Она была, конечно, гораздо лучше своей старшей дочери. Я не знаю той из дочерей ее, которую называют Eccellenza, кажется, это госпожа Пиньятелли. Что касается самой младшей, герцогини Дино, я предпочитаю красоту ее красоте сестры — в ней гораздо больше огня, больше чувства, больше ума, если хотите [134] . Но госпожа Дино была тогда еще ребенок и не могла соперничать даже как сестра с княгиней Роган, которая торжествовала по-своему.

Кажется, я уже говорила о княгине Д. Она могла бы быть очень приятной, если б хотела того; но она не думала об этом и потому находила в своих соотечественниках судей, строгих более нас. В особенности один из них объявил ей смертельную войну: это был князь Георгий Г. Я не много видела таких остроумных людей. Его не любили, потому что он был зол, то есть насмешлив, и, надобно сказать, справедливо. Совсем не будучи записным мизантропом, он не любил людей, потому что и в самом деле они не любезны и не добры, и вел непримиримую войну с такими персонажами, как княгиня Д., он ее просто преследовал.

Князь этот был очень забавен, несмотря на свою опасную насмешливость. Он обладал замечательным умом, который проницал все. Ни одна мысль в разговоре, который нравился ему, не оставалась у него без ответа. В нем было приятное свойство, более редкое, нежели думают: понимать ваши идеи; а это встречается не во всех, кто разговаривает с вами, хотя бы они и соглашались с вашим мнением.

Я уже говорила о многих иностранцах, которые проживали тогда в Париже и имя и положение в свете которых заставляют невольно вспоминать о них. Многих еще сохранила я в памяти; они придавали обществу оттенок необыкновенный и в то же время приятный.

Кто, например, не вспомнит с нежным и приятным чувством об одной прелестной польке, которую видели мы тогда в Париже? Госпожа Замойская вся состояла из милого и нежного обращения, и воспоминание о ней заключает в себе какую-то негу. Как были прелестны ее стан, ее лицо, сама она, остроумная и столь привлекательная! Думаю, что госпожа Замойская никогда не встречала человека, которому бы не понравилась, — она из тех людей, кто внушает только участие и доброе чувство. Муж ее также был очень хорош. Наружность его казалась холоднее, чем обыкновенно у поляков, однако он нравился в свете, хоть и меньше своей жены.

Прелестная леди Каннингэм, впоследствии настолько знаменитая в Англии, была тогда в расцвете своей красоты. Она, конечно, имела права на самую блестящую известность в этом отношении, но, признаюсь, я никогда не переставала удивляться ее природе, до такой степени лишенной всякого выражения. Я вполне понимаю, что Венера Медицейская не ответит на мою улыбку, потому что она статуя, и я знаю, что не найду в ней ничего, кроме мрамора; но, подходя к прекрасной женщине, я имею право требовать от нее оживленного взгляда и хоть какого-нибудь выражения. Ничего этого не встречали вы в прекрасной маркизе. Она была очень модна, чрезвычайно заботилась о своей красоте, хорошо одевалась, и внимательность ее к самой себе простиралась до такой степени, что она лежала до той самой минуты, когда надобно бывало ехать на бал. Она верила, что это сохраняет цвет лица и он будет гораздо свежее, если она встанет не раньше десяти часов вечера.