Чтение онлайн

— А в доказательство того, что ты выздоровел, — прибавил Первый консул, — завтра приезжай ко мне в Сен-Клу завтракать. Прощай, мой старый друг! Прощайте, госпожа комендантша!

Я проводила его до дверей на улицу. Никто не знал, что Первый консул был в нашем доме; он сам велел молчать Гельду, который один и видел его, а известно, что Наполеону повиновались. Он имел причину для этого приказания, потому что такое посещение возбудило бы только зависть, если бы о нем узнали. Он был пешком и прошел через Тюильри. Дюрок, который сопровождал его тогда, сказал нам, что наемная коляска, род кабриолета в две лошади, которая довольно часто служила Дюроку, ожидает их подле Елисейских Полей.

Я всегда предполагала существование какой-то особенной Божией помощи в том, что произошло далее: буквально через три минуты Жюно, вдруг исчезнувший, возвратился в мундире и с саблей на боку. На нем был плащ.

— Что это значит, Жюно? Я не хочу, чтобы ты выходил, слышишь? Приказываю тебе как военный командир.

— Генерал, вы знаете меня: я заболею не на шутку, если не увижу, что вы сели в свой экипаж, и не удостоверюсь, что ваша доброта не подвергла вас никакой опасности.

Мы дошли до первых деревьев Нейльской аллеи, где оставалась коляска. Первый консул быстро вскочил в нее, а Дюрок едва успел сесть, как она полетела стрелою.

Жюно прислонился к дереву, и пронзительный взгляд его следовал за чередой светящихся фонарей, пока она была видна. Он не произнес ничего, и я не прерывала этого молчания, которое показывало, что душа его говорит слишком красноречиво.

— Ах, — сказал он наконец, когда коляска исчезла, — могу ли я не отдать этому человеку своей жизни?

Я отвела его домой и уложила в постель, но он спал дурно: душа его была так возбуждена, что не могла вынести ни счастья, ни горести. Однако на другое утро он встал совершенно здоровым, ездил в Сен-Клу и возвратился в восторге.

Вскоре после описанного мною приключения произошел разрыв с Англией. Об этом писали всё, что хотели. Есть люди, которые, уничтожая того, перед кем пятнадцать лет курили фимиам, говорят теперь, что все погубило его ужасное честолюбие, что он нарушил договоры, и особенно Амьенский, потому что не любил Питта. Еще недавно я слышала, как говорил эти глупости один человек, который узнает себя, читая эти строки, если моя книга дойдет до него; он вспомнит мой взгляд и мою презрительную улыбку, наверняка вспомнит, потому что, заметив их, не осмелился продолжать своего бесчестного и унизительного рассуждения.

Но некоторые люди, достойные всеобщего презрения, а не презрения одной женщины, пусть даже искренней и мужественной, управляют иногда мнениями толпы, больше доверяющей лжи того, кто говорит: «Я видел», нежели уверению того, кто пишет: «Это было так».

Я хочу говорить о разрыве с Англией. Конечно, Наполеон хотел идти в Англию. Кто отрицает это? Но он хотел исполнить свое намерение в приличное время. Да, он хотел идти туда; он должен был потребовать у горделивой Англии отчета во многом и не хотел откладывать этого. Но он не был безумцем, и генерал Сульт обругал в Булони солдат больше из-за войны на шведской земле, нежели чтоб пойти через Ла-Манш.

Договор был нарушен Англией. Карфагенская совесть разодрала пергамент, потому что, обещая союз, готовилась к войне. Первый консул узнал намерение Сент-Джеймского кабинета и оставался в оборонительном состоянии, принимал предосторожности; надобно ли упрекать за это? Нет, и еще раз нет! Великий Конде говорил, что самый знаменитый полководец может быть застигнут врасплох. Таким образом, когда узнали о новых посланиях английского короля к парламенту зимой 1803 года, когда британские министры в этом самом парламенте говорили о войне так, будто уже раздались пушечные выстрелы, удивительно ли, что Первый консул, принявший на себя заботу об интересах Франции, усилил свои предосторожности? Он требовал новых призывников у Сената, потому что английский король образовал армию добровольцев в своем королевстве. Первый консул продал Луизиану Соединенным Штатам, потому что корабли наши, взятые без всякого предупреждения, служили доказательством, что третья Пуническая война начинается и что для нее необходимы деньги. А ведь эта продажа была тягостна для самого Бонапарта.

Лорд Витворт уехал из Парижа. Англичане, которые еще оставались там, находились в страшном недоумении. Жюно, тогда комендант французской столицы, хотел, чтобы она столько же славилась своим спокойствием, сколько блестящим состоянием. Он усилил меры безопасности. Ежедневные донесения его и графа Дюбуа, тогдашнего префекта полиции (он заведовал гражданской частью, а Жюно — военной), не показывали ничего тревожного. Но некоторые люди увлекали Наполеона на тот путь, который стал для него пагубным, и тогда-то начались отвратительные интриги, гибельные для императора, как проклятие Провидения.

Разрыв совершился, и лагеря по побережью Пикардии и Нормандии образовались немедленно — все произошло с быстротою молнии. Генерал Лапланш-Мортьер был послан в Ганновер, и без него труды Жюно еще больше увеличились.

Однажды утром, часов в пять, когда еще едва рассвело, к Жюно прискакал порученец от Первого консула. Проработав накануне до четырех часов утра, Жюно только что лег спать; но он встал и в ту же минуту отправился в Мальмезон, где был тогда Бонапарт. Я ожидала мужа к завтраку; он не возвратился. Только в десять часов утра конный егерь консульской гвардии приехал с запиской к дежурному адъютанту, требуя в ту же минуту дневного рапорта. Жюно возвратился лишь в пять часов. Заседание, следовательно, было продолжительное и бурное.

Когда Жюно приехал к Первому консулу, он увидел, что тот изменился в лице, был не похож на себя, и все показывало в нем одну из тех ужасных душевных бурь, которые заставляли трепетать всех.

— Жюно! — сказал он своему бывшему адъютанту, как только увидел его. — Все ли еще ты мне друг, на которого я могу положиться? Да или нет? Говори прямо!

— Да, генерал!

— Хорошо! Надобно немедленно принять меры, чтобы все англичане, все без исключения, оказались под стражей через час. Тампль, Монтегю, Лафорс, Аббатство — в парижских тюрьмах хватит места. Надо показать их правительству, что если оно думает безнаказанно нарушать святость договоров, то его можно уязвить, по крайней мере в том, что оно доверяет слову своих неприятелей, которые не обязаны быть с ним великодушными. Проклятье! — Он ударил кулаком по столу. — Проклятые!.. Они не отдадут Мальты! [138] Они ссылаются на то… — Гнев душил его; он принужден был остановиться. — Они ссылаются на то, что Люсьен по моему приказанию принудил испанский двор к реформе духовенства! Короче, Жюно, Англия, всегда коварная, всегда недружелюбная, уклоняется теперь от исполнения Амьенского договора, говоря, что когда он был подписан, условия его основывались на обоюдном согласии договаривающихся сторон.

Он сунул Жюно в руки два письма, где в самом деле было сказано то, что он объяснял.

Жюно окаменел. Но его поразил не разрыв с Англией, предвиденный и даже известный уже много дней, нет! В этих письмах он увидел побудительную причину к той ужасной мере, которую приказывал ему исполнить Наполеон. Первый консул никогда не слышал от него возражений, он мог сказать: «Жюно! Отдай мне твою жизнь…» — и тот отдал бы ее. Но этот человек требовал от него теперь исполнения дела, противного чувствам и правилам, в которых он был воспитан. Жюно оставался неподвижен и безмолвен.

Первый консул ждал ответа, но, видя, в каком Жюно состоянии, продолжил, как бы не замечая, что тот молчит уже минут десять.

— Эту меру надобно исполнить к семи часам вечера. Я хочу, чтобы в Париже не было ни одного самого ничтожного театра, ни одной самой дрянной ресторации, где оставался бы хоть один англичанин в ложе или за столом.

— Генерал! — сказал Жюно, придя в себя. — Вы знаете не только мою привязанность к вам, но и преданность всему, что касается вас. Эта самая преданность заставляет меня, прежде исполнения вашего приказания, умолять вас, генерал, взять несколько часов на размышление о той мере, которую вам угодно приказать мне исполнить [139] .