Чтение онлайн

— Словом, я ненавижу его так, что даже не люблю этого ребенка, и лишь потому, что она его дочь!

Я думаю, трудно найти другой пример дурного сердца и злой души. Князь мира, может быть, не так хорошо обходился с женою, которую владетели его отдали ему как награду, как милость; но ее слова, кажется, оправдывают все, что стало с нею.

В Мадриде тогда многие говорили, будто он женат на госпоже Тюдо, которую видела я в театре и которая показалась мне прекрасной. У нее был дом, где жила она среди довольно многочисленного семейства, принадлежавшего, как сказывают, Князю мира; впрочем, я не утверждаю этого и передаю только слухи, которые носились в свете, как обыкновенно случается в больших городах. Прибавлю даже, чтобы показать все свое беспристрастие, что я, как и многие, считала Князя мира женатым на госпоже Тюдо до брака с принцессой Бурбонской и думала, что честолюбие ослепило его и заставило сделаться двоеженцем. Недавно, буквально несколько дней назад, одна особа, которой я доверяю, убедила меня в противном, сказав, что сама видела бракосочетание Князя мира с госпожою Тюдо в Риме после смерти графини Чинчон [155] . Не для чего праздновать свадебную церемонию в церкви дважды, и потому верно, что Князь мира был женат самым законным образом на принцессе Бурбонской и что, напротив, она сама часто пренебрегала своими обязанностями.

Говоря о Князе мира, я должна рассказать анекдот, который передавался из уст в уста тогда в Мадриде. Он может служить объяснением той удивительной благосклонности, какою пользовался Князь мира.

Он любил королеву, или, лучше сказать, она любила его. Я скорее готова принять последнее, потому что он был молод и хорош собой, а королева, надобно сказать со всем почтением к ней, была стара и дурна. Когда страсть ее несколько поутихла, он хотел продолжать влиять на нее и потому очень рассердился из-за благосклонности ее к молодому человеку, взятому из гвардии, по имени Майо. Гвардеец был красив, статен и мог пойти далеко. Князь сердился, но тщетно, потому что молодой человек был уже в силе и изгнать его оказалось не так-то легко. Могущественный вельможа мстил за себя, отпуская на счет его и королевы злобные эпиграммы. Однажды, гостя в Сан-Ильдефонсо, он стоял с королем и королевой на балконе, и вдруг они увидели, что подъехала карета в четыре лошади, окруженная ливрейными слугами, жокеями и всеми княжескими приложениями.

— О, о! — воскликнул король. — Кто это приехал к нам? А, это Майо! — Чрезвычайно удивленный, добрый король глядел попеременно на Луизу и рrivado, а потом сказал: — С некоторых пор я замечаю, что Майо делает ужасные расходы. Недавно я видел его в Прадо в таком экипаже, который лучше твоего, Мануэлито. Что это значит?

— О боже мой, да очень просто! — отвечал Князь мира, взглянув на королеву, которая, как ни была решительна, но трепетала, чтобы Мануэль Годой не стал ревновать ее. Но он был так умен, что и не думал начинать. — Это очень естественно, — сказал он королю, — одна старая дура влюбилась в него и дает ему денег, сколько он хочет.

— Неужели? — сказал король. — И кто же эта старая дура? Уж не Сантьяго ли?

Князь почел, что наставления его достаточно, и переменил тему разговора. Это было нетрудно с Карлом IV, потому что стоило только сказать о пробежавшем мимо кролике, и дело было кончено. Надобно прибавить, однако, что король прислушивался и к жалобам несчастных и обездоленных, когда тройная ограда вокруг трона позволяла им доходить до него. Он был истинно добр.

Рассказывая о королеве, я забыла похвалить речь ее. Она имела ум довольно острый, любила и умела разговаривать; а это редкость у испанских принцев крови. Она была хорошая музыкантша и очень любила музыку. Король также был страстный музыкант, но это была страсть несчастная. Всякий день по возвращении с охоты он устраивал концерт с самыми приближенными людьми. Король брал скрипку и играл квартет Гайдна, квинтет Боккерини или еще какую-нибудь прелестную пьесу. Можно представить себе, как страдали прекрасные дарования и как мучились некоторые из наших знаменитых скрипачей, бывшие тогда в Испании, когда призывали на музыкальные вечера к королю.

Жюно, исполняя данный ему приказ, проводил совещания с Князем мира и был в восторге от него. Я слышала об этом человеке много худого и не много доброго, а после смерти принцессы Астурийской о нем распространялись самые страшные и оскорбительные слухи. Но, честно рассказывая все, я должна прибавить, что муж мой составил себе о нем иное мнение и после очень подействовал на мой образ мыслей. Брат мой часто виделся с Князем в Марселе во время его изгнания в 1808 году и также рассказывал о нем многое, что могло переменить мое мнение. Он и Жюно бранили меня за несправедливое отношение к Князю мира. Следствием наших раздоров стало с моей стороны большое сожаление о том, что Князь мира не использовал всех тех прекрасных качеств государственного человека, какими наградило его небо.

Мне чрезвычайно хотелось познакомиться с принцессой Астурийской. Я спросила, в каком часу могу быть представлена ей, и мне назначили три часа как самое удобное время для принцессы, которая, занимаясь беспрестанно, не тратила времени на дневной сон, подобно другим обитателям Аранхуэса. Мое желание увидеть принцессу имело свои причины. Я знала ее давно, хоть и не видела никогда. Ее несчастья обратили на нее всеобщее внимание, известность ее была европейской: люди всегда бывают признательны принцессе, умеющей быть выше других женщин! А эта точно была выше. Конечно, свекровь не может иметь сердце матери. Мать гордится успехами дочери своей, свекровь завидует им; а раздраженная зависть тщеславной женщины налагает на все едкий и жгучий налет. Королева Неаполитанская, без сомнения злая женщина, умилялась, однако, видя свою дочь столь ученою и простой, несмотря на ученость. Но королева Испанская хмурила черные брови, с первого дня почувствовала к ней антипатию и после возненавидела прелестную невестку, говорившую с каждым послом на его родном языке. О, ненависть, произведенная завистью женщины, ужасна своими последствиями!

Принцесса Астурийская была еще, можно сказать, новобрачной в то время, когда я представлялась ей в первый раз. Ее привезли в Барселону для двойного размена: она выходила замуж в Испании за принца Астурийского (впоследствии Фердинанда VII), а брат, провожавший ее, брал инфанту донну Марию, которую должен был возвести на трон Обеих Сицилий. Увы, оба эти предположения оказались тщетными. Ни одна из принцесс не возложила на себя короны, которой обе искали далеко от своего отечества. Коронованные главы в блестящих венцах своих, возвышающиеся над другими людьми, как будто виднее для смерти и несчастья. Какая судьба ожидала принцессу Астурийскую! [156]

Я слышала от приближенных ее, до какой степени она была несчастлива. Князь мира, возможно, потому, что в самом деле был оскорблен принцем Астурийским или принцессой, обходился с ними так, что, конечно, наследник престола не мог переносить этого, не испытывая жажды мщения глубоко в душе. Справедливо говорят, что царственные особы — такие же люди, как и другие; но, допуская это, надобно допустить и другое, что если они такие же люди, как мы, то они тоже должны иметь страсти и мщение может зарождаться в сердце их, как и в сердце последнего человека в государстве. И потому-то величие царственного характера состоит в забвении и презрении обид, которые очень часто не имеют другого побуждения, кроме неудовольствия из-за то, что не получили места, какое хотелось. Я видала много таких патриотов! Но принц Астурийский не добивался никакого места, хоть я и знаю, что было время, когда он, сжимая руки, просил у императора себе жену [157] .

В 1805 году он требовал только справедливости; он хотел, чтобы наследник престола был уважаем, чтобы жена его была счастлива или, по крайней мере, спокойна в домашней жизни и чтобы их не оскорблял дон Мануэль Годой. Повторяю, он хотел только справедливости. Он любил принцессу истинною, полною любовью, какую чувствуют в двадцать лет. Она также любила его истинно и горячо. Я знала, что любовь этих несчастных молодых людей была единственной радостью в жизни их, исполненной непрерывных неприятностей.

Таким образом, зная домашнюю их жизнь, я с еще большим волнением вошла в их комнату. Эти чувства усилил во мне Жюно, сказав, что, вероятно, принцу Астурийскому велели принять нас. Я ужасно боялась, входя в комнату, где стояла она, опираясь на стол перед канапе. Принц находился в ближней комнате. Он тотчас вышел и, так же как супруга его, оперся на тот же стол. Вообще я замечала всякий раз, что, будучи рядом с принцессой, принц следовал за нею глазами и ждал, что она велит делать ему.

Принцесса была не очень высока, но приятной внешности, казалась величественной и хорошо держала голову. У нее были голубые глаза; белокурые волосы обличали северное происхождение. Рот и особенно губы у нее были австрийские; нос Бурбонов, но только орлиный, а не сосед подбородку, как у ее свекра. Она отличалась чрезвычайной свежестью, эта свежесть или, лучше сказать, этот избыток здоровья не совсем приятно выражался в необыкновенной полноте ее груди. Ее руки и ноги были не слишком изящны, но вообще она была хороша и похожа на принцессу [158] . Вид ее был величествен и при первой встрече строг; но, когда взгляд приходил в согласие с улыбкой, все лицо освещалось каким-то тихим светом. Она обошлась со мною очень хорошо, я навсегда сохраню воспоминание об этом, равно как и о доказательствах благосклонности ее ко мне. Я буду говорить о ней, описывая проезд свой через Мадрид при возвращении во Францию вскоре после Аустерлицкой битвы. Прошел лишь год, и принцесса, столь очаровательная, цветущая, была уже едва жива, беспрерывно призывая смерть избавить ее от нестерпимых мучений. Одно воспоминание о ее стенаниях приводит меня в ужас.

В первый раз я увидела принцессу в простом белом платье из английской вышитой кисеи, которую делали тогда так хорошо. Только фиолетовая с белым лента Марии Луизы выделялась в ее наряде. Прекрасные белокурые волосы были просто, но тщательно зачесаны. Гребень, который придерживал их, был осыпан крупным жемчугом и бриллиантами. Эта богатая простота тем больше поразила меня, что в верхнем этаже я видела безвкусную пышность наряда на пожилой женщине. А здесь — молодая, цветущая принцесса, белокурая, с лазурными глазами и улыбкой, тихой и печальной. Я полюбила ее с этой самой минуты и навсегда. У нее был дар завоевывать сердца при первой встрече, дар, который я видела еще только в Наполеоне: это было то же лицо — сначала важное, потом привлекательное и, наконец, волшебное. Принцесса не отличалась красотою, и многие утверждают даже, что она была безобразна. Может быть, но мне она показалась прекрасной и пленительной.