Чтение онлайн

Но надо еще показать ее в семействе и в сношениях со своими друзьями. Госпожа Реньо — женщина очень остроумная, образованная и не только без всяких претензий, но даже слишком скромная в этом отношении, так что надобно долго жить с нею, чтобы узнать все ее разнообразные дарования. Например, она владеет странным для женщины искусством: она скульптор, и с большими способностями. Она поет, и поет прекрасным голосом. Она сохраняет верность и постоянство в дружбе с теми, чьи несчастья стали для нее как бы новым поводом к привязанности. Молодая, прекрасная, она и в самые счастливые минуты жизни никогда не жертвует им обязанностями жены, дочери или сестры.

Характер у нее сильный, она доказала это в тот год, когда после изгнания, возвратившись наконец, встретила на границе отечества преследование, даже несчастье — и в какую минуту? Когда муж ее, как и мой, склонял свою голову под железным скипетром бедствия беспримерного. Задержанная незаконно в стране, где могла почитать себя свободною, она бежала, переодевшись мальчиком и показав удивительное присутствие духа и мужество, столь редкие в женщине.

В последние минуты жизни несчастного своего мужа она вновь была удивительна. Реньо, прежде чрезвычайно крепкого здоровья, был поражен болезнью мозга и другой ужасной болезнью, которая и свела его в могилу. Опасно было даже приближаться к нему. Но госпожа Реньо не страшилась, вернее, не показывала этого, и все это время оставалась самой усердной сиделкой. Они жили тогда в Брюсселе, Монсе, Антверпене и в других городах, откуда гнали их и где бедная госпожа Реньо просила только одной, печальной и ничтожной милости: дать несколько часов сна своему умирающему мужу. Один наш общий друг встретил ее во время этого горестного перемещения. Увы, он сам был изгнанник!

Император, несмотря на свой неизмеримый гений, принадлежал к тем правителям, кто порой, несмотря ни на что, остается предубежденным против какой-нибудь женщины своего двора. Знаю, что источником этого оказывались почти всегда впечатления ложные, ибо предметы представлены ему были в ложном свете. Госпожа Реньо имела несчастье принадлежать к числу тех, кто не нравился Наполеону.

Все знают, каковы при дворе весьма многочисленные собрания; знают этот тройной круг женщин, окруженный тремя кругами мужчин, столь же любопытствующих услышать комплементы и дерзости императора в отношении женщин. Теперь можно говорить все, что угодно, ибо легко демонстрировать мужество после битвы. Что касается меня, я, вероятно, не так храбра, как многие из этих дам, хоть и бывала под огнем неприятеля. Вот почему скажу я, что, когда император выходил из двери в дни больших собраний и бывал при том с нахмуренным лицом, все пугались: сначала женщины, потом мужчины, потом и группа придворных, всегда располагавшаяся в углублении среднего окна… В этой группе многие мужчины, украшенные драгоценными камеями и кавалерскими орденами, трепетали, да, трепетали. Я видела и понимала их трепет перед этим небольшим человеком, который выходил быстрыми шагами из своих комнат в скромном мундире конно-егерского полковника. Если представители могущественных стран склоняли свое чело перед ним, то как же слабым бедным женщинам показывать храбрость, которой я никогда не видала в них?

Впрочем, давно говорят, что исключения подтверждают правила, и это справедливо. Я видела многих женщин (и почитаю себя в числе их), которые, сохраняя все должное почтение к своему государю, встречали, однако, императора с благородством и достоинством, и это нравилось ему больше, чем глупый страх или низкопоклонство. Когда он обращался со строгим словом к женщине и она отвечала ему с умом и почтением, он уже никогда не возобновлял своих упреков. Что касается меня, вот доказательство: когда, бывало, я отвечала ему слишком живо, он в продолжение двух или трех собраний не говорил со мною ни слова, но никогда и не сказал бы мне ничего оскорбительного.

Госпожа Реньо де Сен-Жан д’Анжели оказалась однажды в таком же положении на балу у великой герцогини Бергской, который та давала в прекрасных садах Нейи. Император был сердит. Он с нетерпением обходил круг женщин и, я думаю, даже не обращал никакого внимания на тех, с кем говорил. Госпожа Реньо попалась ему на глаза, так что не могла уклониться. Он остановился, взглянул на нее, измерил глазами с головы до ног, сначала рассмотрев ее наряд, который был прелестен: белая креповая юбка, убранная букетиками роз, белых и розовых, лиф из розового атласа, букет на груди тоже из розовых и белых роз; в прическе были они же. Должна сказать, что ни у кого в тот вечер не было такой прически, как у госпожи Реньо, потому что ее волосы, мягкие и блестящие, имели нежность бархата, восхитительно сочетавшуюся с этими прелестными розами. Я остановилась на подробностях, по-видимому, смешных в рассказе об императоре, но предметы связываются невольно. Если угодно теперь прибавить к наряду ее прелестное правильное личико и удивительные руки двадцативосьмилетней женщины, то, мне кажется, можно вообразить очаровательное существо. Мы стояли с нею рядом, и император прошел быстро, не остановившись передо мною. Не помню точно, но, кажется, госпожа Дюрок стояла между мной и маркизою Куаньи. Он шел сказать что-то маркизе, но вдруг остановился перед госпожой Реньо и начал разглядывать ее наряд и свежие розы. Видно, этот роскошный наряд и красота рассердили его, как иногда в Риме сердит луч солнца в прекрасный весенний день, когда в душе почему-то мрак и страдание. Наполеон горько усмехнулся и поднял глаза на прелестную женщину.

— Знаете ли, госпожа Реньо, что вы ужасно стараетесь? — сказал он ей, усиливая звучание и ясное выражение своего голоса, хоть в нем и оставалась торжественность.

Первая минута была тягостна для госпожи Реньо. Быть таким образом представленной вниманию тысячи человек, из которых, верно, сто женщин с наслаждением слышали каждое слово, это слишком для женщины, как бы ни была она умна. Но госпожа Реньо после мгновенного размышления доказала здравое суждение свое и ясный ум. Она взглянула на императора с тихой улыбкой и отвечала ему довольно твердым голосом, так что могли слышать каждое ее слово:

— Мне было бы очень прискорбно слышать слова вашего величества, если б я была в том возрасте, когда можно сердиться на это.

Ей было тогда двадцать восемь лет, как я уже сказала. Несмотря на почтительный страх, который внушал император, раздалось одобрительное, едва заметное жужжание. Наполеон поглядел на госпожу Реньо и не отвечал ей ничего; через несколько минут, проходя опять мимо нас, он взглянул на меня с коварной улыбкой и сказал, придавая своему голосу приятное выражение:

— А вы, госпожа Жюно, почему не танцуете? Разве уж слишком стары для танцев?

Эта же фраза была повторена другой молодой женщине, стоявшей подле меня, кажется, госпоже Дюрок.

Но, несмотря на такое предубеждение императора, госпожа Реньо оказывала ему удивительную приверженность, которая превратилась в явное обожание с той минуты, когда на него обрушились несчастья.

Жюно часто встречал в одном из домов наших друзей господина и госпожу Б. Госпожа Б. была невесткой госпожи Контад, Меротты, и каждый раз, когда я могла сделать ей приятное, я делала это с удовольствием; Жюно поступал так же; но различия во мнениях стали причиной того, что между нами так и не смогла укрепиться дружеская связь. У Жюно случались продолжительные споры с маркизом, всегда бесполезные, потому что, как уже я сказала словами одного очень умного человека, «спорить надобно только с теми, кто одного с вами мнения».

Помню, однажды Жюно яростно спорил с некоторыми особами из Сен-Жерменского предместья, и в числе их находился маркиз Б. Жюно вел себя с ними как нельзя лучше; впрочем, случаи, когда я могла гордиться им, были нередки. Возвратившись домой, он в тот же вечер сказал мне:

— Я рад, что овладел собой. Я спорил, но не начал ссоры. Впрочем, господина Б. трудно обвинить, и я нисколько не думаю порицать его за то, что он благородно держится старых установлений. У господина Б. твердое мнение, и я должен уважать его.

Через день после этого за завтраком мы развернули «Монитор», и в длинном списке имен увидели имена господина и госпожи Б.: она была назначена придворною дамой, а он, кажется, плац-адъютантом при Наполеоне.

— Боже мой, как досадны эти два назначения! — сказал Жюно. — Император не любит отказов, а ведь господин Б. и жена его не займут этих мест. Мнения их о Наполеоне и его правлении так резки!

В тот же вечер он встретил маркиза в одном доме. Увидев Жюно, маркиз смешался. Жюно подумал, что тот не смеет выразить перед ним своего неудовольствия за почетный выбор, который унижал его. Он подошел к нему, взял его за руки и был сама дружеская любезность.

— Император может оскорбиться вашим отказом, не понимая, что обстоятельства поставили вас в такое положение…

Господин Б., казалось, онемел и, наконец, пробормотал:

— Иногда трудно… Бывают обстоятельства… Вы понимаете, что…

Он был в таком смущении, что Жюно изумился и не смог скрыть этого.

— Но, — сказал он с улыбкой, потому что уже начинал понимать, в чем дело, — стало быть, вы приняли?..

— Да, но…

— О, так это превосходно! А я и не знал, что мы одержали такую победу! Ведь это стоит взятия в плен целого полка! Потому что если вы не служите в нашей армии, то уже не будете и в неприятельской. — И прибавил с выразительной улыбкой: — По крайней мере, я надеюсь.