Чтение онлайн

— Право, мне могут придать вид заговорщика, а я не буду ничего и знать об этом, — сказал он. — Что мне делать? Я могу решиться на что-нибудь, но только в случае несчастья, бедствия, о котором не хочу и думать. Если и предположим, что такое несчастье поразит Францию, то у нас есть неаполитанский король Жозеф, а за ним Луи и его дети. Я ни за что не выйду из этой черты, назначенной самим императором.

— А Мюрат? — спросила я, пристально глядя на него, потому что собственными глазами уже видела планы великой герцогини Бергской. Но Жюно еще не замечал этого.

— Мюрат?.. — переспросил Жюно. — Мюрата в императоры? Полно! Тогда уж почему не отдать короны Массену, Ланну, Удино! Черт возьми, если дело только в храбрости, то все генералы нашей армии храбры. К тому же Мюрат хвастун, и его не любят. А последняя дурость его с луидорами отняла и последнее уважение к нему.

Жюно говорил правду. Мюрата гораздо меньше любили во французской армии, нежели принца Евгения, простодушие и доброта которого были оценены всеми, от солдата до маршала.

Весной 1807 года у меня обедали люди, весьма интересные по своим политическим взглядам, — иудеи. Великий синедрион их собрался и открыл большое заседание в начале февраля, а окончил свои заседания 8 или 9 марта. Следствие совещаний его было так любопытно, что стоит сказать об этом два слова. Народ со странною судьбой, предназначенный скитаться под тяжестью проклятия в продолжение пятнадцати веков, наконец увидел для себя отечество, и из признательности за покровительство и убежище, какие давали ему, охотно подчинился законам той страны, которая решила принять его. Одна статья особенно поразила меня и показала благоразумие этого народа, отверженного, но достойного уважения. Объявили, что в законе есть постановления религиозные и политические; что первые неизменны, но другие, предназначенные управлять еврейским народом в Палестине, уже не годятся для него с тех пор, как он не составляет единого народного и географического организма, и должны быть изменены. Я находила в этой уступке много мудрости.

Известно, что императрица Жозефина чрезвычайно любила раскладывать большие пасьянсы, просто гадать по картам и даже гадать на себя. Всякий вечер на столе ее лежали две колоды карт, и эти пасьянсы [177] точно становились испытанием терпения присутствующих. Императрица истинно любила императора и, я уверена, столь же беспокоилась о нем как о человеке, как и о государе. Она старалась рассеять свое глубокое беспокойство всеми средствами, и в число их входили карточные пасьянсы. Однажды вечером мы были у нее. Испробовав разные комбинации, которых я не упомню теперь, императрица раскладывала теперь карты для того, чтобы узнать, придет ли в тот вечер курьер. Было девять часов.

— Я не могу спать, — сказала императрица, — не узнав, получу ли сегодня вечером известия.

Она снова начала большой пасьянс и еще не разложила его до половины, как уже была уверена в успехе. В самом деле, едва успела она положить последнюю карту, как вошел архиканцлер, по своему обыкновению размеренными шагами, и подал императрице письмо от императора. Это письмо было особенно приятно ей тем, что в нем содержалось известие об отдыхе всей армии в марте и размещении ее между Вислой и Пассаргой. Эта подробность осталась у меня в памяти потому, что императрица никак не могла прочитать в письме строчку, в которой находились названия двух рек. Она показала ее нам, думая, не прочтем ли мы, но я скорее разобрала бы надпись на Клеопатровой игле [178] . В ту минуту вошел Жюно. Он привык к почерку Наполеона более, нежели императрица, и, когда ему отдали прочитать неразборчивую строку, он тотчас прочел ее.

— В самом деле, — сказала императрица, — я очень счастлива, что вы вздумали сами приехать за госпожою Жюно: без этого мы не увиделись бы с вами и я не прочитала бы, что армия находится между Вислой и Пассаргой.

Императрица говорила с кротостью, но в словах ее заметно было недовольство моим мужем за то, что он оставался для нее только тем, чем и должен был быть перед императрицей. Смеясь, сказала она ему на ухо несколько слов. Жюно покраснел, взглянул на меня, как будто стараясь заметить, не наблюдаю ли, не слушаю ли я, и отвечал таким голосом, что заметно было, как он оскорблен. И могло ли быть иначе? Он чувствовал себя виноватым.

На другой день великая герцогиня Бергская прислала за мною, но в ту самую минуту, когда ко мне пришли от нее, у меня в комнате и в самой моей постели была другая знаменитая особа.

Я чувствовала себя тогда нездоровою. Не зная наверняка причины своего недомогания, я догадывалась о ней, однако, и это наполняло радостью мое сердце, потому что я надеялась, наконец, иметь сына после пяти дочерей. Нездоровье вынуждало меня оставаться в постели, хотя было уже довольно позднее утро. Вдруг слышу в гостиной своей страшный шум; дверь отворилась и на пороге комнаты появилась принцесса Боргезе.

— Ну, моя миленькая Лоретта! Так ты больна? Я очень верю, по тебе видно, ты невесела. Рассказывай! Нет, постой.

И вот она забралась ко мне на постель, уселась у меня в ногах и едва не изломала их, беспрестанно повертываясь, пока не нашла для себя удобного положения. Я позвонила и хотела спросить подушек, хотела встать и переодеться, чтобы явиться перед такой высокой особой, как и полагается придворной даме, не в спальном наряде. Но она не разрешила, и у нас завязался разговор самый странный, какой только может случиться между двумя женщинами.

— Ах, послушай, Лоретта! Для чего это вы с мужем не устроили мне праздника в вашем Ренси?

— Потому что вы, ваше императорское высочество, не можете ездить даже в карете; а единственный праздник, какой могли мы вам предложить в Ренси, была бы травля оленя.

— А почему это я не могу охотиться, как Каролина? Разве только для нее даете вы праздники?

— Но ваше высочество ведь не ездите верхом…

— Так что же? Меня несли бы за вами в паланкине. Видела ли ты мой паланкин?

— Нет, но все равно, в паланкине нельзя гоняться за оленем.

В самом деле, эта мысль показалась мне такой нелепой, что я не могла не засмеяться.

— Да, да, они тоже захохотали, когда я сказала им, что буду на охоте с моими носильщиками. Господин Монбретон заявил, что я с ума сошла. Но посмотрим; я хочу поговорить об этом с Жюно. Где же он?

Я позвонила и спросила, где Жюно; его не было дома.

— Ах, уже уехал! Как рано он начинает свои посещения. Может быть, это для праздника императрицы. Он главный директор всего, что делают теперь на Елисейских Полях. Ты не должна бы терпеть этого, — сказала она, очень забавно приняв важный вид.

— Я не властна в этом, — отвечала я не без грусти, потому что знала, на что намекает она. — Но о каком празднике говорите вы, ваше высочество?

— О каком? О 19 марта, дне святого Иосифа. Мы будем приветствовать императрицу, нашу сестру. Мы будем играть комедию в Мальмезоне. Ты одна из главных актрис. Как, разве ты не знаешь этого, миленькая Лоретта?

В эту минуту и пришли ко мне от великой герцогини. Я отвечала, что немедленно исполню ее приказание; но нелегко отделаться от такой особы, как принцесса Боргезе. Сначала предстояло узнать все подробности о ее нарядах, о том, как она будет петь; выслушать жалобы на тех из ее дам, которые недостаточно почтительны к ней. Разговор получился самый бессвязный. Она говорила о победах императора, потом о моей ночной кофточке, о костюме своем для роли Розины (она хотела играть Розину). Наконец, она обратилась ко мне с самыми комическими жалобами на то, что Жюно забыл о ее красоте. О, смешное существо!