Чтение онлайн

— Теперь желаю вам доброго вечера, но не доброй ночи, потому что, я уверен, вы будете писать Жюно прежде, чем ляжете спать. Я не ошибаюсь?

— Конечно нет, государь! — вскричала я, совершенно очарованная добрым, приятным его обращением. — Завтрашняя эстафета повезет Жюно описание всего, что благосклонность вашего величества заставила меня перечувствовать в этот вечер, и он будет очень счастлив! Но ваше величество обещали мне утешить вашего верного слугу. Конечно, он виноват, встревожившись до такой степени из-за письма маршала Дюрока; однако он страдает, государь, и страдает уже давно. Когда письмо мое придет в Лиссабон, исполнится уже шесть недель, как ему отдали письмо Дюрока. Я уверена, что одна строчка вашего величества, одна обещанная строчка сделает гораздо больше, нежели все мои страницы, сколько бы ни были нежны они.

— Я обещал написать…

— Государь, вы забудете…

— Нет. Я дал вам слово.

После этого я не могла больше настаивать. Я поклонилась и хотела выйти, когда он удержал меня, говоря:

— Особенно повторите ему хорошенько, почему я так действовал. Скажите ему, что я никогда и не думал верить кому-нибудь так, как ему. Гюлен — добрый человек, но он хорош для того, что делает теперь, а не для чего-нибудь другого. Жюно же — малый с умом, но голова его слишком горяча. Прощайте, госпожа Жюно! Я скажу ему, что у него здесь славный поверенный в делах. Доброго вам вечера. Кстати, здоров ли мой крестник? У вас, кажется, только один мальчик?

Я отвечала наклоном головы.

— Не хорошо… Надобно иметь их много. Я хочу видеть мой трон окруженным сыновьями моих друзей, а Жюно — один из тех, кого я больше всех уважаю и люблю с особенною нежностью. Скажите ему это.

Когда я вышла из кабинета императора, все глядели на меня с любопытством. Полтора часа разговаривать с Наполеоном! В эти времена! Что могла я говорить ему? Что он мог сказать мне? Всё это видела я на лицах, которые склонились передо мной, причем ниже, чем когда я входила.

Спускаясь по лестнице павильона Флоры, я встретила Дюрока, который шел наверх узнать, чем все кончилось. Он велел дворцовым слугам сказать ему тотчас, когда я выйду из кабинета императора, и пришел в восторг, когда я рассказала ему все. Верный друг уже предполагал это, видя, как затянулась аудиенция.

— Ну, — сказал он мне, — теперь вы будете хорошо спать, да и я тоже, потому что этот несчастный Жюно много наделал мне горя. Он написал мне сумасшедшее письмо. Не говоря ему этого прямо, скажите все же, что не д\лжно так легкомысленно огорчать друзей. Доброго вечера и спокойной ночи!

Разговаривая с Дюроком, мы дошли до моей кареты, он подал мне руку и помог взойти, когда я с неописуемым изумлением увидела там господина Нарбонна: он ждал меня в моей карете, желая знать результаты разговора с императором. Увидев маршала Дюрока, он тотчас вышел, чтобы оказать ему почтение и объяснить свое беспокойство по поводу моего посещения императора.

— Доверие ее ко мне, господин маршал, — сказал он, указывая на меня, — так трогательно и беспредельно, что я знаю все ее огорчения, и, признаюсь, они тяжелы для меня, как огорчения родной моей дочери. Довольны ли вы? — прибавил он, обратившись ко мне.

Я рассказала ему в двух словах, что случилось. Дюрок оставался тут же. Видя себя окруженной истинными, преданными друзьями, я не могла сдержать слез, этого дара неба, этого благословения Бога. Увы! Где они, эти друзья? Где счастье, которым я наслаждалась и которое сердце мое так умело чувствовать? На этот вопрос один ответ: умерли, все умерли! Ужасные, страшные слова! А я принуждена повторять их так часто!

Возвратившись домой поздно, я, однако, зашла в комнаты детей, поскольку была уверена, что найду няню дочерей и кормилицу сына бодрствующими. Я перецеловала всех малюток с таким чувством счастья, что сердце мое трепетало от радости: я смогла сделать счастливым их отца.

До того как лечь в постель, я описала Жюно весь разговор мой с императором, не пропустила ни одной подробности и умолчала только об одном слове. Как Жюно был счастлив, получив мое письмо! Ответ его своей безумной радостью мог бы принадлежать пятнадцатилетнему юнцу.

На другой день утром я отправилась к великой герцогине рассказать ей о моих успехах. Она так превосходно обошлась со мной накануне, что я точно была обязана сделать первый визит ей. Я сказала ей, что Прево отправляется на другой день в Лиссабон и она будет очень добра, если вздумает написать Жюно и побранить его, и что Дюрок со своей стороны сделает то же. Она была довольна всем, что я пересказала ей из моего разговора с императором.

— А знаете ли, — сказала принцесса, — вы, вероятно, единственная женщина, которая может сказать, что оставалась полтора часа с императором только по важной причине. Ведь других не было? — прибавила она смеясь. — Не правда ли? — И она захохотала еще громче.

— Если бы и были, — отвечала я ей, тоже шутя, — я не сказала бы о них. Я не стала бы говорить, что это неправда, я бы просто молчала. Это, я думаю, лучшая роль в таких случаях. Впрочем, уверена, что с императором нелегко играть эту роль.

— Какую? — спросила великая герцогиня, глядя на меня с величайшим вниманием.

— Роль любимицы или любовницы. Я заметила это в доме вашего высочества, когда смятение при взятии под стражу девицы Г. прервало все разговоры. Я стояла тогда очень близко от императора, но настоящего императора, а не Изабе: он разговаривал с женщиной, которую узнала я по походке. Я не хотела слушать, что она говорила ему и что отвечал ей император: не люблю подслушиванья у дверей. Но на маскараде совсем иное дело. К тому же император был так доволен своею хитростью, так уверен, что Изабе принимали вместо него, что мне хотелось наказать его, и в эту самую минуту он сел подле меня. Как вы думаете, что он говорил своей подруге? Что его любовью к ней повелевает только одно, и это одно — власть! «Я не хочу, чтобы меня называли маленьким Людовиком XIV, — говорил он ей, — не хочу, чтобы женщина выставляла меня перед светом как существо слабое, бессердечное». «А именно сердцу и надобно позволять говорить», — отвечала, играя словами, подруга его. К радости моей, он отвечал ей: «Сердце! Вот и вы, как все, с вашей глупой мечтательностью! Сердце! Много ли знаете вы о своем сердце? Что такое оно? Часть вашего тела, где проходит большая вена, и кровь бежит по ней быстрее, когда вы бежите. Однако что это такое?» Он встал, подал руку своей спутнице, и они ушли смотреть на слезы и отчаяние хорошенькой Ги. Через минуту они воротились; император говорил: «Вот к чему ведут ваши романтические представления! Бедная девушка поверила сладким словам этого щеголя Мюрата и теперь, может быть, утопится. А? Что вы говорите?» Он наклонился к ней, и я услышала рыдания. Император, конечно, слышал их, как и я, потому что тотчас встал, говоря плачущей маске: «Милая! Я не люблю видеть, когда плачет Жозефина, женщина, которую люблю я больше всех других. Вы теряете время. Я приезжаю на маскарад веселиться. Прощайте!» И он тотчас затерялся в толпе.

На другой день я получила письмо Каролины к Жюно. Оно было запечатано, но после смерти мужа я нашла это письмо в его бумагах. Представляю его здесь.

«Париж, 27 февраля 1808 года.

Госпожа Жюно сейчас сказала мне, господин губернатор, что сегодня вечером отправляется ваш адъютант. Я хотела написать вам длинное письмо; но небольшое недомогание удерживает меня в постели и мешает мне писать. Знаете ли, что вы очень опечалили ту, которая любит вас больше всех на свете? Вы сами сто раз повторяли мне, как велика ваша любовь к ней, и решились так опечалить ее? Если б вы видели слезы ее! Неужели вы думаете, что она будет счастливее, когда вы удалитесь в немилости? Неужели вы думаете, что сделаете более счастливыми своих детей? Я советую вам пострадать еще и переносить разлуку с нею терпеливее. Окончив поход, вы будете иметь удовольствие найти ее счастливой и довольной вами, тогда как, возвратившись сейчас, будучи несчастным, вы оба оставались бы таковыми всегда и оба страдали бы, видя своих детей обездоленными. Если здоровье ваше расстроилось, позаботьтесь о нем и служите до последнего дыхания, чтобы не могли сказать, будто любовь к жене или неудовольствие императора заставили вас оставить свое блистательное поприще. Чем тягостнее там оставаться, тем признательнее будет вам император за эту жертву и тем более обеспечите вы свое счастье в будущем. Вы пылки и дурно относитесь к тем, кому вы милы или дороги. Я просила для вас у императора многих милостей: он соглашался на них с чрезвычайной благосклонностью; так было с местом вашего отца и с крещением вашего сына. Он также не перестает говорить, что доволен вами; он относится к госпоже Жюно как нельзя лучше и на всех приемах обращается к ней с приятным словом. И в такое-то время поступаете вы так неосторожно! Вы знаете, как я люблю госпожу Жюно и ваше семейство, какое участие принимаю во всех.

Каролина».

Лиссабонская эстафета, ходившая исправно каждую неделю, привезла Жюно и другое письмо — от истинного друга его маршала Дюрока. Правильнее сказать, Дюрок был обер-гофмаршал, но мы называли его маршалом. Мне приятно, что из этого письма все увидят дружеское отношение его к моему мужу.

«Я отдал твое письмо императору, мой друг! Он не читал его при мне и не говорил о нем ничего; но госпожа Жюно видела императора и говорила с ним: она, верно, скажет тебе, что ты искал или думал найти неприятное в том, что писал я по его поручению, тогда как этого не могло там быть.