Чтение онлайн

Много говорили о том, что Наполеон издавна таил в уме своем планы насчет последних Бурбонов, которые еще занимали единственный трон в Европе. Трудно сказать, однако, была ли это мгновенная решимость или действительно план, долго созревавший в уме его. Но если мне надобно произнести свое мнение, и если оно значит что-нибудь из уст той, которая знала его с ранней молодости и собственного своего детства, то я скажу, что не считаю намерений императора касательно Испании задуманными прежде письма Фердинанда VII из Эскуриала. Тогда-то, я думаю, внутреннее состояние этого семейства раскрылось перед императором во всей своей слабости, и он не без основания мог полагать, что если сделается повелителем Испании, то для блага ее это не будет хуже, чем управление бессовестного фаворита. Об испанских делах высказано много различных мнений, и главным почитается то, что Талейран был первый неприятель полуострова и чрезвычайно влиял на императора в решимости его по делам Аранхуэса. Может быть, не отрицаю ничего; замечу только, что редко позволял император влиять на себя… [191]

Между тем как Испания, волнуемая новыми смятениями, готовилась увидеть разрушенными последние преграды, которые еще удерживали бунт, Париж по-прежнему оставался волшебным местом, где веселье и праздники возобновлялись каждый час. Великая герцогиня Бергская давала маскарад, и одна кадриль там была особенно замечательна. Эта кадриль, правду сказать, первой была достойна этого названия, потому что прежняя, устроенная во время брака принцессы Баденской, не походила на кадриль ничем, кроме разве того, что мы стояли по четверо с каждой стороны и были все окутаны голубым, красным и зеленым. В этот раз произошло совсем иное. Великая герцогиня Бергская встала сама во главе кадрили, но избранный ею костюм был гораздо красивее — это был костюм тирольских крестьянок.

Очень короткая юбка из красной шерстяной ткани, вместо бордюра — широкая синяя полоса, на которой вышиты цветы из золота и цветной шерсти. Лиф из широких полосок пурпурного цвета, обшитых золотыми шнурками, на рубашке из самого тонкого перкаля [192] , гофрированного мелкими складочками по всей вышине лифа, так же как и рукава, тоже перкалевые, доходившие до кисти руки и застегнутые эмалевою в золоте пуговкой. На голове вуаль из самой тонкой кисеи, обшитая золотой нитью. Но драгоценных камней — ни одного. Этот костюм был прелестен; его дополняли красные чулки с золотыми стрелками.

Не знаю, почему великой герцогине Каролине вздумалось, чтобы все кадрили были составлены из женщин. Нас было шестнадцать крестьянок под предводительством деревенского бальи, и эту почтенную особу представляла мадемуазель Адель Лагранж. Однако великая герцогиня ошиблась в расчетах. Она хотела, чтобы участники кадрили собирались не у нее, во дворце на Елисейских Полях, где она жила тогда, а у меня около девяти часов вечера. И вот в большой галерее нижнего этажа моего дома устроили первую кадриль, на которой присутствовали те из моих друзей, кто не имел приглашения к великой герцогине.

Пробило половину одиннадцатого, приближалась минута ехать во дворец. Я сосчитала своих масок: четырнадцать. Тут были графиня Дюшатель и Реньо де Сен-Жан д’Анжели, княгиня Ваграм, тогда еще незамужняя, госпожа Кольбер, мадемуазель де Ла Вогийон, прелестная особа, столь же красивая, сколь добрая и милая, баронесса Монморанси и другие, имена которых я забыла. Кажется, в числе других была и герцогиня Ровиго, но я не уверена в этом.

Мы уже готовились надевать свои маски, когда мажордом подошел ко мне и сказал тихонько, что в другой комнате некая дама, также принадлежащая к кадрили, ждет меня; что она приехала слишком поздно и не смеет войти, пока я не пойду за ней. Я осмотрелась, взглянула на список, данный мне великой герцогиней, обнаружила, что княгини Понтекорво не было с нами; я подумала, что она не хочет идти через эту толпу, и перешла в гостиную перед галереей. Там увидела я в дальнем углу комнаты, которая была плохо освещена, странную женщину, маленькую и полную. От удивления я сначала невольно отступила на несколько шагов. «Боже мой, какое странное существо!» — подумала я и, приближаясь к ней, сказала:

— С кем имею честь говорить?

Она отвечала только тяжелым вздохом. Я не могла сдержать улыбки, и мне отвечал второй вздох, еще тяжелее первого, так что от него зашевелился подбородок маски. Но такой разговор не мог продолжаться; да это и выглядело забавно только раз. Я уже хотела уйти в галерею, но вдруг женщина схватила мою руку, притянула меня к себе, обняла за талию одной рукой и, подняв нижнюю часть своей маски, хотела поцеловать меня. Я закричала пронзительно, вырвалась, ударив ее, и одним прыжком отскочила к камину; там схватила я шнурок колокольчика и зазвонила изо всех сил. Правду сказать, и было чего испугаться: я почувствовала, что к моему лицу прикоснулась жесткая, колючая щетина. Мажордом тотчас вбежал и принялся хохотать. Но толстуха захохотала еще сильнее, и наконец я тоже рассмеялась, хотя все еще была сердита: передо мною оказалась нелепая, разоблаченная фигура его высочества принца Камилло Боргезе. Он хохотал басом и подмигивал мне, беспрестанно повторяя: «Oh! Oh! Tivouli… Tivouli… Oh!.. Oh!»

Для объяснения надобно сказать, что за год перед тем, в один прекрасный летний день, Жюно вздумал ехать в Тиволи с одной знатной дамой, родственницей князя Боргезе. Я узнала об их поездке, и Жюно, чтобы придать этому приключению пристойный вид, сказал мне, что с ними был князь Боргезе. Случилось так, что князь Камилло заехал ко мне с этой знатной дамой, а Жюно не предупредил ее, и его не было дома, так что она не могла предвидеть ответа князя Боргезе или помешать ему, когда я спросила:

— Что ж? Весело было вам третьего дня в Тиволи?

— Тивули! Какой Тивули? — вскричал он с изумлением. — Я ездил верхом…

Я усмехнулась и тотчас переменила разговор, с меня было довольно!

С тех пор всякий раз, когда князь Боргезе встречался со мною, — а он очень часто искал этих встреч, хоть я истинно не понимаю, для чего, — он уже издалека кричал мне: — «Oh!.. Tivuoli!.. Tivuoli!» — так что наконец это сделалось несносно.

В этот вечер он не пропустил случая закричать мне свое Тивули, прыгая вокруг, потому что был прекрасным танцовщиком и всячески старался поцеловать меня. Когда первая минута изумления прошла, я расхохоталась от чистого сердца, глядя на эту смешную фигуру. Я взяла его за руку и, чтобы избавиться от преследования, которого очень боялась, вошла с ним в галерею, где были все наши дамы. Там-то поднялся крик изумления и сумасшедший хохот, когда он снял свою маску и все увидели синюю его бороду, черные бакенбарды, курчавые волосы угольного цвета: некоторые непослушные завитки вырывались из-под тонкого кисейного покрывала, обернутого вокруг головы!

Когда утихло первое веселье и нарядившийся женщиной князь увидел, что я нисколько не хочу его поцелуя, мы отправились во дворец. Великая герцогиня Бергская ожидала нас в своих внутренних комнатах с княгиней Понтекорво, и обе они были одеты так же, как мы. Там снова начался хохот при виде крестьянки, приведенной мною.

Когда мы выходили из внутренних комнат в галерею, какая-то маленькая голубая маска бросилась, чуть не сбив меня, из кабинета, где переодевались. Не ожидая встретить такой толпы, она произнесла выражение довольно сильное; но я не стала возмущаться — это был сам император.

Он хотел веселиться, как говаривал сам, в эти дни сатурналий и для этого маскировался с головы до пяток, а вместо себя наряжал кого-нибудь, кто расхаживал на балу в его роли. Например, в тот день роль его была поручена Изабе. Изобретательный ум художника годился для маскарада, если честно сказать, гораздо лучше, нежели ум императора. Но Наполеон, несмотря на то что его узнавали в одну минуту, любил маскарады и забавлялся ими, как дитя.

Всего труднее было скрыть руки Изабе: кто видел его, тот помнит, что у него руки престрашные, а у императора они были красивы. Изабе очень удачно изобрел средство скрыть эту несообразность: он надел на руки, и без того уже очень большие, толстые перчатки, а поверх них — белые. Трудно было судить, сколько пар перчаток надето на эти руки, могли видеть только, что это руки маскарадные, переодетые. Впрочем, Изабе представлял императора очаровательно, хоть и не очень удобно для него в толпе, где могло выйти какое-нибудь приключение, а всякая ошибка оказалась бы пагубной.

Бал продолжался с особой живостью. Посреди множества прелестных масок в залах удивительной красоты вечер протекал сладостно и с такою безотчетной веселостью, что ум засыпал, будто убаюкиваемый волшебством…

Я еще не говорила об одном обстоятельстве, важном в политической жизни императора: это установление нового дворянства. Намерение было видно уже при учреждении Почетного легиона; но довершено было только установлением наследственных титулов с поместьями и майоратством. Все заставляло нас предвидеть, что это скоро будет выполнено, потому что титул герцога Данцигского, данный императором еще в 1807 году, показывал его волю ясно.