Чтение онлайн

Я была на дежурстве при императрице-матери в Тюильри, куда провожала ее на семейный обед, который случался всякое воскресенье. В дежурной гостиной павильона Флоры я нашла Савари, который шел ко мне, говоря:

— Поцелуйте меня: я скажу вам хорошую новость!

— Сначала скажите, а потом я вас поцелую, если новость стоит того.

— Хорошо: я стал герцогом.

— В самом деле, это удивительно; но за что же тут целовать вас?

— Я называюсь теперь герцог Ровиго, — продолжал Савари, расхаживая по комнате, так переполненный своею радостью, что мог бы подняться в воздух, как воздушный шар.

— Но что мне за дело до вашего титула и смешного имени? — сказала я, потому что он начинал выводить меня из терпения.

— Если бы он объявил вам, что вы герцогиня, — сказал в этот момент Рапп, подойдя ко мне тоже и дружески взяв за обе руки, — я уверен, вы поцеловали бы его, как поцелуете меня!

— От всего сердца, — отвечала я, подставляя свою щеку этому почтенному человеку, в восхищении от его откровенной, искренней дружбы.

— А за Жюно?

— И за Жюно, очень рада буду. Обещаю вам написать ему, что от вас первого услышала я эту приятную новость.

— Да, а кроме того, — продолжал Рапп, — у вас самое прекрасное имя из всей этой толпы. Вы герцогиня Абрантес.

Я тотчас поняла, что император хотел сделать приятное Жюно, назвав его герцогом Абрантесом [193] , и эта новая благосклонность сделала меня вдвойне счастливой. Жюно и в самом деле сказал мне после, что, узнав об этой милости императора, он был тронут до слез.

Мы сошли обедать в гостиную, которая располагается внизу, подле лестницы павильона Флоры. Обедали мы там, как сказал однажды Жюно шутя, словно в буфете. За столом председательствовала почетная дама императрицы, тогда графиня Ларошфуко, или статс-дама, или, в отсутствие их обеих, дежурная придворная дама. В этот день графиня Ларошфуко сама занимала свое место; а она, между прочим, редко оказывала нам такую честь. Припоминаю это обстоятельство, как будто бы и ничтожное, но оно важно в описании того дня.

Я чувствовала себя довольно одиноко. Все, кто окружал меня, не были мне симпатичны своими манерами или разговорами, так что я почти решилась уехать домой, когда увидела госпожу Ланн. Мне всегда бывало приятно встретиться с нею, а в тот день особенно. Мы тотчас подошли друг к другу и сели рядом за стол.

— Ну, — сказала я, — вот великолепное событие; но я почти уверена, оно не трогает вас нисколько.

Это была правда. После ей, может быть, понравились все эти почести; но я знаю ее, знаю, что она простодушна, добра и совершенно естественна.

— Вы верно догадались, что все это не значит для меня ничего, — отвечала она. — Кроме того, я уверена, Ланн не обрадуется. Вы знаете образ его мыслей, и он не переменил его нисколько. Но многие из окружения императора думают совсем не так, как он. Посмотрите! Посмотрите скорей!

Я взглянула и увидела неподалеку блистающего радостью герцога Ровиго.

— А какое имя дали вам? — спросила я собеседницу.

— Прелестное… Монтебелло. Оно и ваше — два самых приятных в списке.

Она показала мне карточку, на которой были написаны имена всех герцогов, пожалованных императором, и майоратств, соединенных с этими достоинствами.

Никогда Тюильри не становился свидетелем такого честолюбивого волнения, объединяющего всех в малейших оттенках своих. От маршала до простого чиновника сердца всех бились надеждою получить лишнее перо в дворянский плюмаж. Скажу ли, что это было жалкое зрелище? Нельзя вдруг создать дворянства, как, впрочем, и ничего серьезного и значительного.

По воскресеньям наши вечера проходили в Тюильри совсем иначе, нежели в другие дни. После обеда мы шли к императору; иногда, если он бывал в хорошем расположении духа, а собравшиеся дамы нравились ему, Наполеон приказывал им входить к себе. Так случилось и в этот вечер.

— Ну, госпожа герцогиня, — сказал он, увидев меня, — довольны ли вы своим именем? Абрантес! И Жюно должен быть также доволен им. А что говорят в ваших гостиных Сен-Жерменского предместья? Верно, ошалели немного от этого подкрепления, которое я даю им. Я хотел назвать его герцогом Назаретским [194] , — сказал мне император и, обратившись к архиканцлеру, добавил: — Бесспорно, что я ничего еще не сделал более соответствующего Французской революции, чем это восстановление высших чинов. Французы всегда готовы сражаться за одно: им требуется равенство перед законом и возможность достигнуть всего. То, что будут называть моим дворянством, не совсем дворянство. Дворянства не бывает без привилегий и наследования, а у этого все преимущества в богатстве, данном в награду за военные или гражданские заслуги, и автоматического наследования нет, если государь не утвердит в достоинстве сына или племянника. Да, мое дворянство — это мое лучшее создание.

Император и в самом деле видел в этом мероприятии полезное и прекрасное довершение своего плана. Прав ли был он? Я думаю, нет. Надобно было ограничиться двадцатью четырьмя великими офицерами Империи. Они служили живой опорой Франции, и в то же время на них опиралась державная власть, хотя народ не был зависим от них. Империя 1804 года сама была уже удивительным творением и оправдывала тщеславие тогдашних французов.

Любопытно вспоминать об этой эпохе. Сколько смешного происходило вперемешку с прекрасным! Суетность захватила не одну добрую и благоразумную голову в эти минуты безумия. Я помню их и, следовательно, помню многие смешные сцены.

Генерал, очень известный, был сделан графом. Жена его хотела иметь мундир, который своим блеском не уступал бы ни в чем самым благородным мундирам Сен-Жерменского предместья. Нельзя назвать эту графиню ни дурой, ни невеждой; но на свою беду она попала в руки злым людям, которые завели ее на такую тропу, где все делалось самым нелепым образом. Новую графиню уверили, что муж ее достиг своего положения силою руки, и прежде всего надобно сделать его Алкидом, а потом представить мозаику (именно так) всего, что могло напомнить знаменитый военный подвиг, потому что, говорили ей, каких только подвигов он не совершил. Графиню мысль о мозаике славы прельстила, и начали составлять герб. Я видела его и попробую описать. Тут была сотня игрушек под общим названием герба: шпаги накрест и прямо, башни для напоминания о взятых городах (а в формуляре генерала, составленном его женою, числилось не менее двадцати городов). Сколько ж надо было построить этих разбитых башен! Потом он еще исполнял и дипломатические поручения, то есть переговаривался иногда на аванпостах о перемирии — надобно подле сабли и шпаги положить оливковую ветвь и перо! Наконец, вся эта пестрота, раскрашенная самою графиней, потому что она воображала себя разбирающейся в живописи, была разделена на четыре части, которым нет названия в геральдике; ее разделял широкий крест, исписанный легендой нового изобретения, которая напоминала о Святом Людовике и крестовых походах, потому что генерал бывал в Египте.

Наконец труд закончили, и графиня сама отвезла его господину Сегюру, который имел удовольствие посмеяться вместе со мною. К счастью для бедной графини, Сегюр знал ее довольно хорошо, так что мог говорить откровенно. Он заставил ее разорвать прекрасный лист пергамента, переливающийся золотом, лазурью, красной и зеленой краской, потому что, разумеется, она раскрасила его всеми возможными цветами.

Но, зная, что Монморанси имеют удивительный мундир, шитый в память об их военных подвигах, графиня тем не менее хитростью получила от самой баронессы Монморанси, которая ничего не подозревала, точный рисунок этого мундира и все-таки заказала себе такой же, с той разницей, что рукава отличались особенной пестротой. Не знаю, рассказали ли об этой комедии Наполеону. Вероятно, потому что он знал все.

Подробности отъезда папы были малоизвестны в Париже, потому что, во-первых, мы ветрены во всем, а во-вторых, император не хотел, чтобы вмешивались в то, что делал он или что делали за него другие. И между тем какой отзвук в мире имело это отлучение от церкви! [195]

Однажды, еще в Испании, мы наслаждались той удивительной, волшебной погодой, когда кажется, что ты вся окружена очарованием. Я особенно радовалась жизни в такие минуты, так что не видела никакой печали, никакого страха вокруг себя в этой стране, любимой небом.