Чтение онлайн

Я положила письмо на бюро, не говоря ни слова. Мне досадно было, что император причинил Жюно столько горя. Он понял меня.

— Вы не довольны, госпожа Лоретта? — сказал он и ущипнул меня за ухо. — Но зачем же этот Жюно сентиментален, как молодая немецкая барышня? [198] Черт возьми! Право, я не хочу, чтобы он печалился. Напишите ему это от меня, объяснив хорошенько, что я говорил вам. Вы не забыли этого?

— Нет, государь… Но если ваше величество позволит мне просить милости, вы сделаете меня счастливою, когда наградите ею.

— Что вам угодно?

— Государь! Я исполню ваше приказание и напишу Жюно. Ваше величество могли, однако, видеть, как страдал он, когда писал это письмо. Не бесплодное объяснение с моей стороны может вознаградить за горе, которое вы причинили ему. Вы сами, государь, должны приложить бальзам к ране, вами нанесенной.

Император глядел на меня с невыразимою кротостью. Улыбаясь и кивая головой, как бы в знак одобрения, он сказал:

— Хорошо, я напишу ему.

— Точно, государь?

— Точно.

— Ваше величество, вы забудете.

— Нет, не забуду. — И совсем другим тоном прибавил: — Даю вам в этом слово.

Потом, как будто явилась ему новая мысль, он сказал с известной своей усмешкой:

— Да, стало быть, бедняжка Жюно очень любит меня?

Этот вопрос, да еще так сформулированный, изумил меня: я не могла не улыбнуться, глядя на императора. Я узнала после, что его страстью было, чтобы его любили ради него самого. Жюно дал ему такие доказательства привязанности, что нельзя было даже возбудить в нем сомнения. Но, вероятно, Наполеон любил, чтобы ему повторяли уверения в этом, потому что, задав свой вопрос, он обернулся к стулу, который стоял подле него, облокотился на спинку его, положил свой подбородок на сжатую в кулак правую руку и, пристально глядя на меня, сказал:

— Он очень любит меня? Да? Больше, чем вас?

— Не больше, чем меня, государь. Но гораздо больше, чем любовницу.

— Как? Он не ревновал бы ко мне?

— Я уверена в этом, государь. Вашему величеству известно это.

Я поглядела на него с видом довольно значительным, чтобы напомнить ему прежнее время, и тихо произнесла слово Тулон. Лицо его не переменилось; только во взгляде как будто мелькнуло веселое выражение.

— О, о! Так вы в такой доверенности, что Жюно рассказывает вам свою прежнюю жизнь, когда головы ваши на одной подушке? Пусть говорит про себя, это даже хорошо, но пусть не вмешивается в мои дела.

В голосе его послышались ворчливые нотки, и потому я нисколько не встревожилась от этой фразы. Напоминание мое относилось к происшествию очень простому. Жюно был влюблен во время тулонских дел, и влюблен так, что вздыхал и даже распевал ночью под окнами владычицы своего сердца. Наполеон увидел молодую девушку и, по-видимому, сам влюбился в нее; этого был довольно: Жюно тотчас уступил. Он страдал, но не проронил ни слова. Я знала об этом приключении, знала, что император поймет меня: для воспоминаний ему было достаточно малейшего намека. Впрочем, он не остановился на этой мысли о былом и, глядя на меня своими светлыми, проницательными глазами, сказал:

— Он любит меня, говорите вы. Верю. Но привязанность его, как и всех мужчин, зависит от разных случайностей жизни. Он честолюбив, любит славу, любит все эти погремушки, которыми водят толпу на веревочке. Он как все другие. Словом, он человек.

Черты его тотчас омрачились. Он оттолкнул свой стул и начал ходить по комнате, сцепив руки сзади. Это задело меня за живое, потому что Жюно не был как все другие, когда в 1794 и 1795 годах делился с ним сбережениями своей матери.

— Государь, — сказала я довольно язвительно, — память вашего величества изменяет вам. Позвольте же мне обратиться к памяти вашего сердца: она должна напомнить вам, что Жюно всегда был самым преданным вашим братом. Потрудитесь вспомнить Марсель. Императрица-мать никогда не забывает этого.

Не знаю, откуда бралась у меня дерзость, но, думаю, в такую минуту ничто не удержало бы моего языка. Наполеон кинул на меня взгляд, который уничтожил бы всякого другого, пожал плечами и прибавил:

— Положим даже, что Жюно любит меня больше всего в мире, как выражаетесь вы в своих гостиных. Но уверяю вас, что он любит меня не больше, чем удовлетворенное высокое честолюбие. Ему пожертвует он даже вами.

— А я, государь, имею честь удостоверить ваше величество, что вы не знаете характера Жюно, что вы клевещете на благородное его сердце. Он любит вас, государь, больше, нежели все богатства и чины, какие можете вы дать ему, больше, нежели вашу корону. Больше, чем меня, может быть, ибо только самолюбие заставило меня утверждать противное. Больше чем своих детей, возможно…

Проникнутая истиной этого глубокого чувства, которое составляло жизнь Жюно и не было по достоинству ценимо, я залилась слезами. Очень жалела я после, что не видела лица Наполеона в ту минуту; но чувства мои были так сильны, что глаза не могли следовать за его взглядом. Однако я могла угадывать, каким был он, по его словам: «Что ж это такое? Какой-то романтизм!»

Я никогда не пересказывала этих слов Жюно: они истерзали бы его сердце.

Однако истина, когда идет из такого источника, имеет в себе что-то непобедимое: Наполеон покорился ей. Он подошел ко мне, взял мою руку, начал пощипывать кончики моих пальцев (благосклонность, которую видела я от него только в тот раз) и, потрепав легонько за щеки, сказал:

— Полноте, полноте, успокойтесь… И молчите. Проклятые женщины! Вечно они плачут… Это у них болезнь. А я уверен, что ваша мать не плакала. Она была легкомысленная, но царственная женщина.

Несколько секунд он ходил молча. Торжественным было спокойствие в этой небольшой комнате, где находились только повелитель Вселенной и плачущая молодая женщина, которая требовала от него не управления царствами, не начальства над армиями, не богатых даров, а немного доверия к самому чистому, глубокому чувству привязанности, какое только бывало в сердце человеческом.

Пять минут прошло в глубочайшем молчании и с его стороны, и с моей. Уже с полчаса свирепствовала ужасная буря, какие случаются во время равноденствия, близкого тогда. Ветер свистел в длинных коридорах дворца и напоминал глухие вздохи, которые как будто отвечали на тревожные моления. Сердце мое было готово разорваться от слез, и я дорого заплатила бы за позволение удалиться. В эту минуту часы пробили одиннадцать! Уже полтора часа оставалась я в кабинете императора! Среди тишины услышав бой часов, Наполеон вздрогнул. Он остановился и сказал:

— Какая погода! К счастью, мы с вами не на бивуаке. А бедный Жюно должен был переносить ужасные минуты по пути в Португалию. Говорят, португальские дожди могут в одну ночь затопить дороги. Правда ли это?

И он начал расспрашивать меня о португальском климате, о жителях, об их характере и, особенно, о папском нунции, который, долго лебезя перед французами и особенно перед герцогом Абрантесом, в конце концов бежал из Лиссабона. Выспросив у меня все, что только мог, император сказал мне с самою очаровательною улыбкою: