Чтение онлайн

И в последнем взоре, который она обратила на меня, было непонятное…

Потом, позже, за эти 40 дней, за вечностью этих сорока дней, я сам все понял, я на все сам ответил, и за Инну, и за себя. И не было больше сомнений, ни в чем.

Была Правда, ее и моя…

Но вот вчера вечером на реке, в слабости и немощи, я усомнился во всем: и в правильности Пути, в идее его, усомнился в самом главном и высоком — в любви нашей… А усомнившись, освободил дорогу кровавой боли давних лет, освободил дорогу забытому неверию, минувшей борьбе своей с Инной внутри себя. И вот эта боль, неверие, вернее следы их, лежавшие глубоко в подсознании, ожили и, ничем не подавляемые, вылились из неведомой тьмы души и воплотились в почти осязаемые события, в страшные, смертельные образы сна, равного яви.

Да, это была кара. Но кара не Инной посланная, а порожденная самим мною, внутри себя.

Но вот что еще: почти весь день пыток, поисков и ужаса пережитого сна, вопреки всему, сквозь мрак и клубящуюся муть моей души, вопреки всему — мягко и неопровержимо светилось Бытие Инны…

Да будет так.

13 августа.

Вчера вечером не мог заставить себя лечь спать, пока не сформулировал и не записал событий последних суток. Было это мучительно трудно, и сидел за столом до первого часа ночи.

Утро. За роялем тщательно работал над симфонией Салманова и над «Лебедем». Потом «со стороны» прочел и переписал вчера написанное.

С 5.30 до 8 час. большой круг лесом. Переменная облачность. Иногда яркое, косое солнце. Все эти дни по-осеннему холодно.

В шерстяной куртке и кожанке идти было не жарко. Вошел в лес по первой нашей, травяной дорожке. Долго слышались обезьяньи звуки пионерлагеря. Бором, мимо «уголка перелесок» к деревянному грибу на перекрестке просек; здесь были с Инной в благодатный, тихий, «прощальный» вечер осени. Посидел немного…

Две возможные трактовки понятия «Природа». Природа — как Благо (к чему я всегда был склонен). Развитие этой идеи допускает самоощущение Природы как единства. (Пан!)

Природа — как Среда (теперь я чаще ощущаю ее именно так).

В этом случае «образ», «содержание» Природы определяются самоощущением воспринимающего.

«Дорожкой» маслят — на вересковую дорогу жуков-скакунов. Не сразу узнал ее: ведь мы выходили к ней с другой стороны.

Здесь глуше, мало хожено. Тихий гул сосен и старых елей. В легком ветерке покачиваются вершины. Каждая по-своему: у березы — трепетно струясь, у елок — медленно склоняясь, у сосен — величаво пошевеливаясь…

Воздух чист и бездонен. Лиловеет вереск. Еще совсем свежие, цветут семейки ивана-да-марьи, высунув ярко-желтые язычки своих цветочков.

У дороги встретилась старая ель. Такая могучая, такая стройная, с такой сочной, густо-зеленой, мягкой хвоей, такая мохнатая и широкая, что не мог удержаться: подошел к ней, поздоровался с ней за лапу и пожелал ей еще долгого века…

Домой по просеке, где 2 года назад ставили столбы электрической линии.

Вот и скамейка, на которой сидели с Инной и пытались починить молнию ее любимой кожанки, точно такой, как сейчас на мне.

…Как пронзительно больно было тогда за огорченную Инку…

То была одна из последних наших прогулок здесь, в Усть-Нарве…

Свернул на памятную «папоротниковую» аллею. Пеньки наши… Присел отдохнуть. Крик желны, друга давних лет, — «вестника безвестности лесной»… Мелькнула вдалеке и уселась где-то, стала звать протяжным своим зовом…

Завтра 2 недели, что я сюда приехал. Медленно, емко и нелегко идет время мое здесь… не то что с Инной, когда оно неслось, стремительное и быстрое, дни хоть и разные, но мелькали — не удержать…

14 августа.

Утром в аптеку. Там, на углу, расписание пароходиков. Не долго думая, поехал с ближайшим пароходиком в Нарву. Купил очень нужные здесь нынче теплые носки и верхние рубашки и совершенно не нужный мне широкогорлый термос (для «второго»).

Вернее всего, подсознательно это произошло так: наш широкогорлый термос нынче разбит. Но ведь он был очень необходим, необходим, чтобы носить Инке горячее второе блюдо… Хотелось зайти и в ювелирный магазин и посмотреть керамику, чтобы привезти, подарить, обрадовать…

15 августа.

С утра занимался: «Петрушка» и немного Франк. После обеда ответил на письма: Маршиде, Марианне, Слонимскому; телеграммы — Але и Яше. День теплый. Солнце. Курчавые облака.

Но сердце в слезах по Инне…

Отправил письма и прошел к морю. На море — синева, теплынь, дыхание ветерка, легкое журчание волночек. Посидел у устья.

С гордостью предъявил пограничнику пропуск — доказательство своей причастности к этим Инкиным местам.

На песках того берега, как всегда, белыми яблочками расселись чайки и, мягко озаренные, зеленеют дальние сосняки, неподвижно уходящие, извечно зовущие… на песке, у самой воды, кем-то написанные слова: «Пусть всем будет хорошо!!! (подчеркнуто было писавшим). Пусть всегда будет солнце!!! Пусть всегда будет небо!»

Боже мой! Ведь это слова песенки, которые так часто полушутя, полусерьезно любила напевать Инка, смеясь и подражая маленькой девочке…

Но только она всегда пела и последнюю строчку: «Пусть всегда буду я!»…

За последнее время (случайность ли, нет ли, не знаю) обстоятельства дают мне повод, вернее, утоляют мою жажду, хоть на минуту допустить, поверить, что Инна слышит меня, чувствует…

Вчера, например, перед сном, когда, импровизируя на своем крохотном пианино, пытался говорить с Инной, когда, неудовлетворенный, бросил и с необъяснимой, смутной надеждой включил радио, — вдруг в тишине, постепенно усиливаясь, зазвучало пение и слова: «…люблю его, я все его люблю…»

После чего одна за другой последовали вещи, будто намеренно Инкой подобранные, подобранные для меня, для этого моего часа: «Серенада» Чайковского, «Сирень» Рахманинова («В жизни счастье одно…»), ария Шарлотты Массне, ария Далилы…

16 августа.

Воскресенье сегодня…

Солнечно, тепло. Не стал работать и я. Пошел в церковь, к обедне.

«…Твоя от Твоих, Тебе приносяще, от всех и за вся…»

Чей Дух, чей великий Дух был осенен этими (великими) словами, этой формулой из формул?! (откровением этих слов).

Вспомнил, как в прошлое воскресенье Светка за обедом сказала мне: «Бабушка говорила, что сегодня в церкви поминали Инну Михайловну!» Ожидая матушку после обедни, просидел в уголке церкви еще и молебен и чью-то панихиду.

«Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков».

«Во блаженном успении — вечный покой»… во блаженном…

Домой морем, в солнце, свежем ветре, запахе водорослей.

…Как гордился я, когда шел здесь с Инной!

Как широко и молодо шагали мы рука об руку, тесно ощущая друг друга… Даже и сейчас радость та — легкая и влюбленная — трепещет во мне…