Чтение онлайн

Мне вспомнился мой неудачный прыжок, за который я едва не поплатился жизнью. Вспомнилось, что первым, кого я увидел, придя в себя в больнице, был Фомин. Какое счастье, что он жив и невредим! А пережитое понемногу сгладится. Разве вот только останется появившаяся у висков седина.

Долго разговаривали мы в тот вечер, и мне стало ясно, что жизнерадостная, сильная натура моего друга берет верх, что его подавленное состояние пройдет без следа.

С головой ушел Фомин в оформление отчета о полете. Вместе с учеными он занялся глубоким анализом причин аварии. Многократные испытания аварийных устройств стратостата показывали их полную надежность. Если бы, например, оболочка порвалась даже так сильно, что не смогла парашютировать, экипаж имел возможность отцепиться от нее, после чего автоматически раскрылся бы специальный гондольный парашют. Беда состояла в том, что простой и надежный отцепной механизм не был рассчитан на случай мгновенного и полного уничтожения оболочки. Подвесная система не отделилась от гондолы, а падала вместе с ней. Она и помешала правильному раскрытию парашюта.

Можно ли было заранее предположить возможность пожара? С большим трудом. И все же при подготовке полета предотвращением такой возможности занимались несколько специалистов. Принятые ими меры считались достаточно эффективными. И в этом была ошибка, если можно назвать ошибкой те неизвестности и долю риска, которые сопряжены с новым и большим делом. Водород воспламенялся от случайного разряда статического электричества - электричества, появляющегося вследствие трения каких-либо непроводящих материалов. Таким непроводящим электричество материалом является прорезиненная материя оболочки. Она заряжается от трения о воздух при подъемах и спусках аэростатов.

Сразу же нашлись люди, поспешившие объявить полеты на водороде чересчур опасными, а потому ненужными. Они забыли о том, что наши воздухоплаватели совершили тысячи безаварийных полетов на воздушных шарах, что пожар не происходил даже в тех случаях, когда вероятность его была велика. Однажды знакомый читателю аэронавт Сергей Попов попал в сильную грозу. Вблизи аэростата сверкнула молния. Раздался настолько сильный удар грома, что Попов на некоторое время потерял слух. Но полет продолжался благополучно. В другом полете ночью в грозовых облаках Борис Невернов и Сергей Ревзин заметили за бортом какой-то мерцающий огонек. Оказалось, что это светится громоотвод - металлический конус, свисающий с оболочки на проводнике. Свечение становилось все более ярким. С громоотвода, потрескивая, слетали искры. Это означало, что оболочка аэростата заряжена огромным количеством электричества. Такое явление нашими воздухоплавателями наблюдалось впервые. Оно прекратилось после того, как был сброшен балласт и аэростат поднялся выше облаков.

И еще один случай. Воздухоплавательница Надежда Большакова и летевший с ней научный сотрудник во время грозы вдруг увидели, что оболочку аэростата пронзила молния. Испуганные, они выбросились на парашютах. Но аэростат не загорелся и благополучно опустился без экипажа. Мы с Фоминым выезжали на место происшествия и обнаружили с противоположных сторон оболочки воздушного шара два отверстия с обожженными краями.

Все это показывает, что воспламенение аэростата - редчайшее явление. Но Фомин вовсе не делал из этого вывода об абсолютной безопасности полетов. Напротив, он бил тревогу: почему статическое электричество так мало изучено, почему специалисты электротехники, участвовавшие в подготовке полета стратостата-парашюта, не смогли предотвратить аварию.

Не только технические вопросы, связанные с происшедшим, глубоко волновали моего друга. Он беспокоился, чтобы не был опорочен труд, вложенный в постройку стратостата, в организацию и проведение его полета, чтобы случайная неудача не заслонила нового очевидного успеха советских воздухоплавателей, доказавших возможность спуска из стратосферы без торможения балластом.

Полет стратостата-парашюта «Комсомол» получил всеобщее признание. Ученые высоко оценили мужество стратонавтов и результаты их наблюдений. В Дирижаблестроительном учебном комбинате состоялся вечер встречи героического экипажа со студентами, курсантами и преподавателями. Были на этом вечере гости: летчики, полярники, ученые, писатели. С исключительным интересом слушали они доклад Бориса Никитича Воробьева об истории высотных полетов и рассказы участников одного из самых замечательных подъемов в стратосферу. Мне больше всего запомнилось, как Фомин, закончив свое сообщение и, выждав, пока стихнут аплодисменты, просто и искренне сказал:

–  Разрешите отнести ваши приветствия в первую очередь к тем, кто спроектировал и построил первый в мире стратостат-парашют, к тем, чье творчество и труд двигают вперед нашу советскую науку и технику.

К новым успехам

Зимой 1940 года шла война с Финляндией. Обеспечение безопасности колыбели революции - города Ленина было родным и близким делом советских людей. Молодежь стремилась в действующую армию. Ушли добровольно на фронт и мы со Щукиным. Нас направили в одну из авиагрупп, доставлявших сражавшимся войскам боеприпасы, продукты и вывозивших раненых в тыл.

Здесь часто приходилось встречать знакомых авиационных спортсменов. Я повидался с парашютистом Борисом Бондаренко, который рассказал мне об интересных эпизодах своей боевой работы и пережитых опасностях, с начальником парашютно-десантной службы воздушной армии Александром Зигаевым. А однажды, прилетев на Ленинградский аэродром, в девушке, подошедшей принять от меня раненых, я узнал воздухоплавательницу Алю Кондратьеву.

После окончания военных действий меня ждала в Москве приятная новость, наш воздухоплавательный отряд переходил в систему Главного управления гидрометеорологической службы. На базе отряда создавалась аэрологическая обсерватория. Полеты на свободных аэростатах должны были теперь полностью служить научным целям. Конечно, это не мешало развитию воздухоплавательного спорта. Всякий полет служит спортсмену тренировкой и, при благоприятных условиях, может принести спортивные достижения.

Обстоятельства, однако, сложились так, что мне пришлось временно остаться для работы по испытаниям парашютов в летном центре Гражданского воздушного флота. Вместе с Сергеем Щукиным я занимался также подготовкой сбора парашютистов гражданской авиации, с которыми мы хотели поделиться изученным нами опытом армейских спортсменов. Сбор состоялся в июне. Его участники выполнили рекордные групповые прыжки с высоты до 9400 метров.

В следующем месяце я узнал о выдающемся достижении мастера парашютного спорта Василия Харахонова. Он прыгнул с самолета, летящего на высоте около 12500 метров, и 11800 метров падал не раскрывая парашюта. Такого прыжка не выполнял еще ни один парашютист. Мировой рекорд высотного затяжного прыжка был превышен более чем на 1000 метров.

Харахонов принадлежал к числу самых опытных и мужественных парашютистов нашей страны. Горячий патриот парашютного спорта, он производил удивительные эксперименты. Он решил, например, проверить возможность оказания помощи товарищу, если тот ранен и не может выпрыгнуть из самолета. В полете он поднял на руки парашютиста Павла Федюнина, который весьма искусно изображал раненого, отворил дверь кабины и бросился вниз. Сначала Харахонов открыл парашют Федюнина, а сам некоторое время продолжал падать. Приземлившись и сняв парашют, он побежал к опускавшемуся «раненому» и снова подхватил его на руки.

Чтобы испытать надувной спасательный пояс летчиков Военно-Морского Флота, Харахонов прыгнул с самолета в Балтийское море и двадцать три часа плавал в полном летном обмундировании. В другой раз он прыгнул в море при сильном ветре для проверки возможности использования парашюта как паруса, который помог бы потерпевшим аварию авиаторам добраться до берега. Среди экспериментальных прыжков Харахонова был даже парашютный прыжок с… велосипедом.

Он искал также способы, которые позволили бы парашютисту управлять своим падением, парить, планировать, и для этой цели придумал особый комбинезон. Если человек в таком комбинезоне раздвигал руки и ноги, за его спиной появлялись матерчатые крылья, а у ног - перепонка. Харахонов и его товарищи Афанасьев, Санфиров, Ровнин отважно решались на испытания подобных устройств.

Я был свидетелем того, как пытался парить Санфиров. Выпрыгнув из самолета, он расправил большие, укрепленные за спиной крылья, на мгновение задержался в воздухе, а затем стал беспорядочно падать. С трудом удалось современному Икару освободиться от крыльев и открыть парашют. Тем не менее, мысль о необходимости искусственной стабилизации падения была очень правильной. В воздушном бою или при аварии может случиться, что затяжной прыжок будет вынужден совершить человек, не имеющий достаточной тренировки. Не умея управлять своим телом, он оказался бы в опасном положении.