Чтение онлайн

Как же сделать свободное падение устойчивым? Изобретатель парашюта Котельников предложил стабилизировать падение специальным маленьким парашютом. Такие парашюты изготовлялись не раз. Однако они сильно раскачивались или вращались вокруг вертикальной оси вместе с парашютистом. Игорь Глушков создал стабилизатор с учетом этих недостатков. Это был небольшой квадратный парашют со стропами, сходившимися на замке, вшитом в круговые лямки подвесной системы.

Замок стабилизатора сконструировал Станислав Карамышев. Однажды в баллонном цехе воздухоплавательного отряда можно было увидеть любопытную сцену. Для проверки работы замка меня в полном парашютном снаряжении подвесили на тросе к потолочным балкам. Глядя на меня, Глушков, Щукин и Карамышев проверяли положение, которое займет парашютист при падении со стабилизатором. Убедившись в том, что падать будет удобно, я выдернул кольцо замка и упал на руки товарищам. Замок работал надежно!

Теперь стабилизатор следовало испытать в воздухе. Мошковский, Щукин и я поднялись на субстратостате, пилотируемом Фоминым и Крикуном. Фомин быстро набрал высоту 5500 метров. На этот раз Щукину и мне не нужно было взбираться на борт. Мы могли, сохраняя силы, выпрыгивать через сделанную Карамышевым специальную дверку. Открыв дверку, мы отделились от гондолы. Для первого испытания стабилизаторы не укладывались в ранец, Мошковский придержал их, чтобы они не зацепились за что-нибудь, и отпустил в первый момент прыжка.

Прекрасное, чуть замедленное падение! Ни вращения, ни штопора, ни раскачивания. Надо мной маячил наполненный воздухом, слегка вибрирующий стабилизатор. Лишь одно показалось неудобным: мое тело ни разу не изменило положения, и я все время глядел вниз. В лицо сильно бил встречный воздух и от этого болели глаза.

Отсчитав 50 секунд, я потянулся левой рукой к кольцу замка, чтобы отделиться от стабилизатора и случайно задел вытяжное кольцо парашюта. Почувствовав, что купол выходит из ранца, подумал: «Что теперь будет?» К счастью, парашют открылся, не задев стабилизатора. Рывок вследствие уменьшенной скорости был слабее, чем при обычных затяжных прыжках.

У Щукина испытания прошли нормально. Он отделился от стабилизатора, а затем раскрыл парашют.

…Я часто навещал своих друзей в Долгопрудной. Аэрологическая обсерватория разрасталась, к ее деятельности привлекалось все больше ученых. Воздухоплаватели вели интересную работу, добивались спортивных успехов. Отряд получил новый субстратостат «СССР ВР79» объемом около 2700 кубических метров, на котором впоследствии было совершено много выдающихся подъемов. При первом испытательном полете этого стратостата я прыгнул с высоты 8050 метров. Мой прыжок преследовал экспериментальные цели. В своем костюме и снаряжении я представлял целую летающую, вернее падающую, лабораторию. На моей правой руке был укреплен секундомер, на левой - высотомер, сбоку находились маленький кислородный баллон с редуктором и манометром и новый барограф, изготовленный обсерваторией. По записи этого прибора Игорь Глушков должен был проверить теоретически рассчитанную им скорость моего свободного падения на разной высоте. Такой расчет невозможно сделать абсолютно точно: дело в том, что скорость падения парашютиста зависит от многих причин, которые могут учтены лишь приближенно.

Подойдя к Ногинску, мы сообщили в Москву, что начинаем подъем на потолок. Вскоре воздушный шар уравновесился. Включив индивидуальный кислородный прибор, я отсоединил шланг стационарного питания, поправил лямки и, подтянувшись за стропы аэростата, сел на борт гондолы. Мои спутники - Фомин, Крикун и Рощин - спокойно и ободряюще смотрели на меня.

–  Пошел!
– сказал Саша.

Разжимаю руки и лечу вниз к плотным белым облакам. На мгновение привычно сжимается сердце. Чтобы посмотреть на приборы, подношу руки к лицу. Стоит это сделать, как начинается вращение. Без особого труда прекращаю его. Замечаю, что первая 1000 метров пройдена примерно за 10 секунд. Значит, моя скорость достигла 100 метров в секунду.

…Вспоминая этот затяжной прыжок, невольно думаю о некоторых человеческих странностях. В том, что я, камнем падая к земле, занимался наблюдениями, нет ничего особенного. Это мог бы сделать парашютист, обладающий и меньшим опытом. Наши отважные испытатели парашютов творят в воздухе настоящие чудеса. Но один мой знакомый, выполнив более сотни прыжков с самолетов и аэростатов, почему-то боялся «затяжки». Несколько раз пытался он задержать открытие парашюта хотя бы на 10 секунд, но в первый же момент падения выдергивал кольцо. Как-то он решил взять себя в руки и стал тщательно тренироваться в размеренном отсчитывании секунд на земле. Он целый день ходил и бормотал: «раз… два., три… четыре…» А в воздухе все пошло по-старому. Когда он прыгнул с аэростата, я, находясь в гондоле, услышал какое-то невнятное восклицание, означающее счет, и тотчас увидел открывающийся парашют.

–  Ты же опять раскрыл раньше времени!
– крикнул я, перегнувшись через борт гондолы.

–  Он сам раскрылся!
– виновато ответил неудачник, раскачиваясь под куполом и, очевидно, не замечая, что держит выдернутое вытяжное кольцо.

Продолжу, однако, рассказ о моем прыжке. На высоте 5500 метров я попал в длительный штопор. Только успел выйти из него, как меня снова начало крутить, и пришлось добиваться нормального падения. Ледяной ветер обжигал лицо. Меховые рукавицы не спасали рук от холода. Я протирал стекла приборов: они покрывались инеем. Нырнул в облака. Секундомер отсчитал 82 секунды, высотомер показывал 1600 метров. Я выдернул вытяжное кольцо. Парашют раскрылся со звуком пушечного выстрела. Ощутив очень сильный рывок, я поднял глаза и не увидел купола. Его скрывала серая облачная мгла.

Всякому, вероятно, знакомо сильное раскачивание на качелях, когда они подлетают вверх и вслед за этим какое-то мгновение падают. Примерно то же происходило со мною в облаках, пронизанных вихревыми потоками воздуха. Продолжая опускаться, я взлетал то в одну, то в другую сторону. Стропы поднимали меня и вдруг свободно провисали, а я проваливался. Так повторялось много раз. Захватывало дыхание. Самочувствие было не из приятных! Я препятствовал раскачиванию изо всех сил. Но оно заметно уменьшилось лишь после раскрытия запасного парашюта.

Наконец, облака поредели. Показалась земля. Я снял перчатки, подышал на озябшие руки, достал карту и стал ориентироваться. Подо мною был район Орехово-Зуева. Справа зеленел лес, слева тянулось ровное торфяное болото. Невдалеке раскинулась деревня. Подтянувшись на стропах, я коснулся земли, поглядел на часы и увидел, что покинул субстратостат ровно 5 минут назад. Вокруг был глухой лес. Повсюду виднелось множество грибов, Они словно специально вылезли поглядеть на мое приземление. Я собрал парашют и зашагал в деревню.

Вместе с ветром

Вскоре я перешел на службу в аэрологическую обсерваторию. Полеты на свободных аэростатах считались здесь одним из важных средств исследования атмосферы. Некоторые научные наблюдения наиболее удобно вести с аэростатов. В отличие от самолета аэростат спокойно плывет над землей вместе с воздушными массами, свойства которых изучают ученые. Благодаря своей неподвижности относительно окружающего воздуха аэростат не оказывает особого влияния на частицы облаков. Из его гондолы можно наблюдать изменения, происходящие с этими частицами.

Выполняя научные задания, вместе с нашими аэронавтами и учеными часто летал и я. Много было интересного в этих полетах. Однажды, пролетев более суток с Сергеем Зиновеевым и научным сотрудником Вадимом Решетовым, я выбирал место для посадки. С высоты 200 метров, мы увидели впереди какую-то дымку. Вокруг было ясно, и ее граница резко выделялась на горизонте. Вблизи дымка оказалась чем-то вроде морозного тумана. Аэростат вошел в него, и, - странное дело!
– термометр, показывавший до этого 16 градусов мороза, резко упал до минус 40.