Чтение онлайн

Беру его правую руку в ладони, осторожно, боясь причинить боль.

— Господи, Дубровский… - В глазах предательски щиплет.

— Ерунда, - он морщится, пытаясь убрать руку. – Лед приложу, и пройдет. Зубы у этой суки оказались крепче, чем я думал. Но не настолько, чтобы остаться с ним до старости.

Меня передергивает от этой фразы, но я молчу. Главное – Слава здесь.

Он поднимает голову, оглядывает коридор. Взгляд падает на вешалку, и я знаю, что он сразу же замечает там чужое кашемировое пальто.

Замирает. Его тело под моими руками мгновенно напрягается, превращаясь в камень.

— Это что? – Голос падает на октаву ниже.

Он переводит взгляд вглубь квартиры, откуда льется теплый свет и запах шоколада.

Форвард выходит из кухни. Окидывает его оценивающим взглядом.

— Привет, сын, - говорит крайне спокойно, как будто бывает тут каждый день.

Слава смотрит на отца, потом на меня. Потом снова на отца. В его глазах - недоумение, смешанное с раздражением.

— Что ты здесь делаешь?
– спрашивает, не двигаясь с места, но мышцы буквально каменеют – это заметно даже через одежду. Считывается в позе.

— Пеку печенье, - невозмутимо отвечает Форвард. – Твоя женщина была расстроена, что пострадал десерт. Пришлось спасать ситуацию.

Они смотрят друг на друга. Напряженно. Как два волка из разных стай, встретившиеся на нейтральной территории.

Я чувствую, что должна вмешаться. Срочно.

— Твой отец… учил меня, как печь твое любимое печенье с трещинками.

Слава переводит взгляд на меня, видит мой умоляющий вид. Видит, что я цела, что я спокойна (почти). И медленно выдыхает. Напряжение уходит из его плеч.

— Ладно, - бросает.
– Печенье так печенье.

— Иди в ванную, - говорю я, мягко подталкивая его в нужную сторону.
– Я сейчас приду. Нужно обработать руки.

Он бросает последний, тяжелый взгляд на отца и уходит.

— Я присмотрю за печеньем, Майя, не беспокойтесь, - небрежно бросает Форвард, как будто его такой «теплый прием» ни разу не смутил. Привык, наверное. – Идите, Вячеславу вы нужнее.

Я благодарно киваю и несусь в ванную.

Слава сидит на бортике, опустив голову. Уже стянул куртку, и с задумчивым видом разглядывает свою разбитую руку.

Я опускаюсь перед ним на колени.

— Давай сюда, - говорю тихо, но твердо, чтобы и не думал спорить.

Он не сопротивляется.

Я осторожно обмываю ссадины теплой водой. Слава только раз сдавленно шипит сквозь зубы, когда вода впервые касается открытых ран.

В аптечке только перекись. Господи. Ну почему, почему я не купила нормальный хлоргексидин?! Ему же больно будет!

— Терпи, - шепчу, доставая флакончик, пока сама тяжело и нервно вздыхаю за двоих.
– Сейчас будет щипать.

Выливаю маленькую порцию. Пена поднимается белой шапкой, шипя и немного пузырясь. Я дую на ранки, стараясь облегчить боль. Слава не издает никаких звуков, никак не отсвечивает боль. Я шмыгаю носом. Один раз. Второй.

Слава поднимает мою голову за подбородок здоровой рукой.

— Эй, - говорит мягко, наклоняясь чуть ближе.
– Ты чего, Би? Плачешь?

— Нет, - вру ненарочно, а просто потому, что… Вытираю слезу плечом.
– Просто… больно же. Тебе.

— Мне не больно, Би. – Дубровский улыбается, и эта улыбка, хоть и уставшая, но уже привычно теплая и наполовину расслабленная.
– Мне охуеть как хорошо. Давно мечтал это сделать.

— Ты не должен был… - начинаю я.

— Должен, - обрывает не грубо, но безапелляционно. – Давно надо было.

Он наклоняется еще ниже, прижимается лбом к моему лбу.

— Послушай меня, Би, - от его снова почему-то как будто простуженного голоса по коже мурашки. – Тебе больше не о чем беспокоиться. Эта тварь… этот кусок дерьма больше никогда к тебе не приблизится. Я ему очень доходчиво объяснил. На языке, который он понимает. Он, может, и не сдохнет, но в сторону нашей жизни теперь даже смотреть будет бояться.

— Да плевать мне на Резника!
– вырывается у меня. Я роняю ватный диск.
– Плевать! Я за тебя беспокоилась! Я чуть с ума не сошла, пока тебя ждала!

Он смотрит на меня. Внимательно. С улыбкой. С любовью.

— Я мужчина, Би, - озвучивает очень просто и без пафоса. – Это моя обязанность. Защищать свое. Защищать тебя. Всегда. Привыкай.

Когда целует в нос – у меня снова предательски щиплет в горле.

— Единственное, о чем тебе стоит беспокоиться, - теперь его голос становится низким, бархатным, а в глазах вспыхивают знакомые, горячие искры, - это о том, как ты будешь выдерживать мою тушу в постели сегодня ночью. У меня адреналин пиздец зашкаливает.

— Ты невыносим, - вспыхиваю - но мои руки уже тянутся к его плечам. – У тебя рука болит.

— У меня есть вторая, - усмехается Слава, демонстративно обнимая меня ею буквально как стальной цепью.
– И еще кое-что, что абсолютно в полном порядке. Хочешь проверить?

— Дубровский! – Я не сильно толкаю его в плечо, но сама уже смеюсь сквозь остатки слез.

— Иди ко мне, Би.
– Тянет меня вверх, усаживая к себе на колени.
– Печенье подождет. Отец подождет. Весь мир подождет. Мне нужно тебя поцеловать прямо сейчас, а то сдохну.

Когда через десять минут возвращаемся на кухню, в воздухе висит густой, одурманивающий аромат шоколада и ванили. Он настолько плотный, что кажется, его можно поймать ладонью. Этот запах странным образом диссонирует с запахом перекиси водорода на руках Славы и с ледяным спокойствием сидящего за нашим столом Форварда.

Он уже вытащил противень из духовки. Печенье - темные, потрескавшиеся полусферы - дымится на решетке, источая уют, которого в этой ситуации быть просто не должно.

Слава останавливается в дверях, оценивает столешницу – бутылку, два наполненных стакана и третий, пустой. Молча подходит, берет виски в здоровую руку, вертит, изучая этикетку, хмыкает. Плещет себе щедрую порцию - на два пальца, не меньше.

— У нас вино есть, - говорю тихо, пытаясь разрядить обстановку, которая снова начинает искрить. – И… шампанское в холодильнике.

Слава зыркает на отца – Форвард отвечает ему идентичным тяжелым взглядом.

— Вино здесь не поможет, Би, - кривит ртом, поднимая стакан и делает большой жадный глоток.

Вижу, как дергается его кадык, как он морщится, когда обжигающая жидкость проходит по горлу. Я знаю, что с алкоголем мой Дубровский на «вы», но, наверное, сейчас ему это нужно, чтобы успокоить зверя внутри. Чтобы не наговорить отцу «приятностей».