Чтение онлайн

Рядом с ней мне неуютно, хочется встать и уйти. Не сбежать, а просто избавить себя от необходимости дышать с ней одним воздухом. Не знаю, собирается ли Алина устроить скандал и просто ждет когда страсти достаточно накалятся, или она приехала сюда просто так, но несмотря на ее расслабленную позу, от нее сильно фонит внутренними напряжением. А мне, как бы там ни было, не хочется цеплять на себя еще и эту гадость, тем более - терпеть ее компанию мне точно не нужно. Здесь у меня не работа, а «задача со звездочкой» из шахматного клуба. о я понимаю, что это будет равносильно капитуляции.

Или… может быть, на самом деле я здесь вот поэтому? Очередная проверка от моего личного Воланда? Господи, он же не может в самом деле думать, что я вцеплюсь Алине в волосы только потому, что она - бывшая его сына?

Я откидываюсь на спинку шезлонга и снова закрываю глаза, делая вид, что ее слова меня не касаются.

— Они бы уже давно ее сожрали, - продолжает размышлять вслух Алина, и я чувствую, как она поворачивает голову в мою сторону.
– Но, увы, есть эту овцу нельзя, потому что она своя. Поэтому их хватает только на ядовитый шепот в спину - и заискивающие взгляды в лицо. Мне ее жаль. Они с папочкой уже целую стратегию придумали, как окольцевать Вольского.

Я просто лежу и делаю вид, что ее слова проходят мимо меня.

Но Алину это не смущает - она закуривает (я чувствую пахнущий жвачкой баблгам дым) и продолжает:

— Он просто потрахает немножко молодое мясо - а потом бросит и пойдет искать другую игрушку. И найдет - недостатка в желающих погреть постель генпрокурору нет.

Она ненадолго замолкает: слышу, как делает затяжку, как звякает лед в ее бокале.

В образовавшейся тишине отчетливо слышу… тишину. Хочется открыть глаза и посмотреть, что происходит на «том берегу», но это будет слишком очевидное внимание.

— А ты, я смотрю, осваиваешься, - на этот раз Алина обращается уже ко мне.
– Учишься улыбаться пираньям.

Я молчу.

— Хорошая девочка, - усмехается она.
– Послушная. Он таких любит - беспородных. Вас легко приучить есть кости из хозяйских рук.

— Не то что разнеженных фуагрой с позолоченной кокосовой скорлупки?
– говорю, не открывая глаз.

Если Вольской так хочется потрепаться - кто я такая, чтобы лишать ее этого удовольствия? Только и мне вроде бы никто не запрещал играть в словесные ребусы.

Проходит, кажется, целая вечность молчания. Я уже почти верю, что она оставит меня в покое. Даже на секунду испытываю легкое разочарование из-за того, что она сдалась так легко.

Но я ошибаюсь.

Она вдруг поворачивается ко мне всем телом. Я чувствую ее движение, слышу, как скрипнул ее шезлонг.

— Знаешь, - говорит она, и ее голос становится тихим, почти интимным.
– Я все думала, кто ты. Что он в тебе нашел. А теперь, кажется, понимаю.

Я не выдерживаю и открываю глаза.

Она в ответ снимает очки. Медленно, театрально. От нашего столкновения взглядами разлетаются невидимые раскаленные осколки, как будто налетела звезда на звезду. В ее взгляде - много, очень много презрения и любопытства. Алина нарочно медленно изучает меня с ног до головы, делает это с подчеркнутым унижением. Как будто рассматривает насекомое под микроскопом.

Я в ответ едва заметно дергаю уголком рта - подсмотренная у Форварда уловка. Он всегда так делает, когда хочет подчеркнуть, что рассмеяться изо всех сил ему мешают исключительное обстоятельства и вежливость.

Алине этот ласковый подзатыльник, ожидаемо, не нравится.

— Значит, теперь ты - его любимая зверушка, - говорит она, и слово «любимая» в ее интерпретации звучит, как оскорбление.

Хорошо, что мне все равно.

— Не понимаю, о чем ты.
– Мой голос, пожалуй, звучит даже слишком ровно. Расшаркиваться с ней на «вы» я тоже не собираюсь.

Алина громко, от души смеется. На ее смех оборачиваются даже пираньи в джакузи. Она намеренно привлекает внимание, но к кому - к себе или ко мне - пока не ясно.

— Ой, не надо вот этого вот, - отсмеявшись, говорит она.
– Я видела эту масочку в офисе - Май-профессиональная стерва. Здесь можешь не прикидываться. Но, знаешь, ты отлично ее носишь - даже его вокруг пальца обвела, раз перешла в категорию «новый проект».

Она говорит о Форварде. Конечно же, о нем. А я на секунду подумала…

— Я знаю его лучше, чем ты думаешь.
– Алина снова затягивается электронной сигаретой, выпускает тонкую струйку дыма, как мне кажется - намеренно в меня, но я даже бровью не веду, только обмахиваюсь ладонью.
– Паша всегда ищет… как это правильно сказать? Знаменоносца?

Я мотаю на ус все, что она говорит. Хотя прекрасно отдаю себе отчет в том, что она отдает себе отчет в том, что болтает, а не просто бездумно бросает слова.

— Не очень понимаю, к чему этот разговор, Алина? Пришла подлиться мудростью?

— На твоем месте я бы не выёбывалась, а внимательно слушала, - она фыркает, но я четко слышу нотки раздражения. Беру на заметку, что Вольской очень не нравится, когда от ее подачек отмахиваются. Тем более – отмахиваются как «дворняжки».

Она делает паузу, смотрит на меня в упор. Возможно, ждет, что я покаюсь, сяду как отличница и начну внимать, открыв рот. Ну что ж, не дождется.

— Нас со Славой сводили с детства, - говорит она, и высокомерие его голоса становится заметно жиже из-за раздражения и… боли?
– Сводили, как племенных лошадей. Его отец, мой отец. Блестящий золотой план создания семейной империи - одно большое влияние и общие деньги. Просто представь - пока один будет проталкивать нужные ему законы, другой будет страховать, чтобы ничего из этого не дошло до суда. Сколько себя помню, я всегда знала, что однажды стану его женой, и мы будем идеальной парой - власть и деньги.

Я пользуюсь моментом, когда Алина прикладывается к шампанскому и сглатываю неприятный горький ком. Была уверена, что речь пойдет о Форварде - любой разговор о нем я бы выдержала, не прилагая усилий. Но к разговору о них со Славой подготовиться не успела. Если к такому вообще можно подготовиться.

Непроизвольно мажу ладонью по шее, точно по тому месту, где до сих пор чувствуются следы его зубов, хотя след от укуса давно прошел.

— Это должен был быть просто_бизнес_проект.
– Последние три слова Алина произносит с подчеркнутой интонацией, как тост.
– Как говорится - что же могло пойти не так?