Чтение онлайн

Про этот разговор с Петровым Анатолий в тот же день рассказал Виктору Третьякевичу и тот, выслушав его, утвердил план нападения на машину с немецкими офицерами.

Помимо Петрова и Попова в этой операции должен был участвовать и Дёма Фомин, юноша чрезвычайно энергичный, и боевой которого недаром называли «Серёжкой Тюлениным из Первомайки»; а также Вася Бондарёв…

Так как машина с вражьими офицерами должна была проезжать из Герасимовки в Гундоровку вскоре после обеда, то Васе Бондарёву, равно как и остальным, участвовавшим в этой операции Первомайцам надо было выходить из дому совсем рано.

И Вася проснулся, протёр глаза, и, зевая, прошёл на кухоньку, где, оказывается, уже поджидала его сестра Шура, которая уже приготовила ему завтрак, столь хороший, сколь вообще можно было приготовить из скудных запасов бедного семейства Бондарёвых. И Шура Бондарёва, которая тоже была участницей «Молодой гвардию», ещё накануне просила у брата своего, чтобы и ей было дозволено принять участие в этой операции. Но Василий отвечал:

— Не женское это дело на машины со вражьим офицерьём нападать.

— Быть может, вам понадобиться медицинская помощь…

— Нет, нет. Всё у нас пройдёт гладко, — заверял её Василий.

И вот теперь, на кухоньку, где Вася, поблагодарив свою сестру, быстро начал кушать, заглянул самый младший из Бондарёвых — маленький Митя: худенький мальчик, с ясными, добрыми глазами.

Он, одетый в одну майку и трусы, подошёл к столу, и, глядя прямо в глаза своего старшего брата, вымолвил:

— Послушай, Васенька, а ведь я знаю, что ты партизан…

— Тс-с, — прошептала Шура.

Тут Митя Бондарёв зашептал совсем тихо:

— Конечно же я понимаю, что надо быть осторожным. Но вы не бойтесь, я вас не выдам. Правду говорю. Вот если меня даже пытать станут: всё равно не выдам…

Тогда Шура проговорила жалостливым, нежным голосом:

— Ну что ты, Митенька, такое говоришь? Конечно, никто тебя пытать не станет. Вот придут наши и заживём мы как прежде, и даже ещё лучше…

Тут Митя обратился к старшему брату:

— Вася, ну я тебя очень прошу: возьми меня с собой на сегодняшнюю боевую операцию…

Василий нахмурился и проговорил:

— Ну, кажется, здесь ничего нельзя держать в тайне.

— Извини, пожалуйста, я под дверью подслушал, — вздохнул Митя.

И Вася Бондарёв понял, что сейчас Митя начнёт умолять, чтобы дозволили ему, Мите, поучаствовать в деле, потому что, мол, и он, Митя, уже почти взрослый.

Тогда Вася вздохнул и проговорил твёрдым голосом:

— Вот что я тебе скажу: ты, конечно, храбрый парень, но о матери своей, кажется, совсем не думаешь…

Дело в том, что мать Бондарёвых, Праскофья Титовна, уже пожилая женщина — добрая и сильная духом, в глазах своих носила ту глубокую печаль, ту неутешную тоску, которую носит в себе всякая мать, потерявшая своих детишек.

1918 голодный, военный и лихой, навсегда отобрал у неё, тогда ещё совсем молодой матери двоих детишек; и до сих пор вспоминала она их, и часто в глазах её слёзы видны были. А уж как она любила тех троих, который нынче воспитывала! Как волновалась за них!

Всё это прекрасно знал и понимал, несмотря на свои детские годы Митенька, и поэтому теперь вздохнул, и проговорил тихо:

— За мамой надо ухаживать, утешать её надо. Конечно, я так и сделаю. Но ты только возвращайся поскорее, братец мой старший.

Вася Бондарёв кивнул, и пододвинул к Мите те кушанья, которые ещё оставались. Он сказал:

— Вот: это ты и сам подкрепись, и маменьке оставь, ну а я пойду…

Они залегли в небольшой, прилегающей прямо к дороге балке: Толя Попов, как всегда романтичный, но вместе с тем и сосредоточенный, носящий в чертах своих некую глубокую духовную загадочность; Витя Петров, который сейчас думал только о мщении; Вася Левашов, который с чувством глубокой сыновей признательности вспоминал маму свою Праскофью Титовну; и коротко-подстриженный, энергичный юноша Дёма Фомин, которого недаром называли «первомайским Серёжкой Тюлениным».

Это был тот холодный ноябрьский день, когда присутствие зимы особенно явственно; когда, кажется, в любое мгновенье начнётся она — долгая, седая, холодная; но в тоже время, как и любое иное время, по своему очаровательная и долгожданная…

Ожидание затянулось. И, ежели поначалу ребята ещё переговаривались, то потом примолкли. И слышали они голос ветра, глубокий и печальный; задумчиво шуршащий в обмертвелых, приникших к холодной, смёрзшейся земле травах…

Вот Толя Попов немного приподнялся; и окинул своим мечтательным, полным поэтического вдохновения взором степь. А потом долго глядел он на небо. Небо было белёсым, словно бы бушевала там, в вышине могущественная снежная буря; а ещё — наплывала, клубясь, беззвучная и величественная тёмно-серая, почти серая туча…

Беспрерывно происходило в глубинах этой тучи некое таинственное движение; беспрерывно, но плавно преображалась она, порождая особые зимние фантазии…

И Толя Попов проговорил чуть слышно:

— А ведь и там, в небесах, происходит беспрерывная, неведомая нам работа…

Но тут Дёма Фомин зашипел на него:

— Тихо ты…

Анатолий Попов сразу приник к земле и прошептал:

— Что?

— Мне показалось, что двигатель машины ревёт, — тоже шёпотом ответил Фомин.

Но тут торжествующей и грозной симфонией взвыл ветер и, принесённые из тучи снежинки, неисчислимой своей ратью заполнили окружающее пространство. И этот, ложащийся на землю, снег уже не таял, а оставался светло-серым, но постепенно наполняющимся белизной ковром…

И из этого воющего пространства всё нарастала тревожная, дребезжащая нота порождаемая двигателем приближающейся вражьей машины.

А вот и сама машина: вдруг вынырнула из снеговой круговерти: чёрная, тщательно вымытая, и теперь передвигающаяся медленно — ведь из-за снежной бури видимость сократилась до двух-трёх десятков метров, да и на этих десятках метрах сложно было что-то разглядеть.

В машине находились трое немецких офицеров, которые были подвыпивши, и до этого сыпали пошловатыми шуточками, касающимися некоторой прослойки местных «барышень». А их водитель — тоже немец, хоть и следил сосредоточенно за дорогой, тоже время от времени ухмылялся, и вставлял свои замечания…

Но вот, когда началась буря, вся эта их пустая весёлость вдруг пропала; и на лицах офицеров и на лице их шофёра отразилась некая печаль, которая пришла из самых их глубин. Из тех мест, которые неподвластны рассудку — пришло это предчувствие неизбежной, предначертанной смерти…

Когда машина подъела совсем близко, Дёма Фомин приподнялся и метнул под её передние колёса гранату. Грянул до странности негромкий взрыв, от которого, однако же, машина подскочила, и с совершенно разбитым передом, тут же остановилась.