Заре навстречу
Шрифт:
А Витя Петров, сжимая в руках автомат, уже выскочил на дорогу, и дал длинную очередь в лобовое стекло. Шофёр и один из офицер были убиты наповал; ещё один офицер, вытащил из задней двери своего раненного приятеля, и несколько раз вслепую выстрелил в сторону балки.
Одна из пуль просвистела возле головы Вити Петрова. Дёма Фомин перехватил его под локоть, и дёрнул к земле, приговаривая:
— Да что ж ты под пули лезешь?
— А я их не боюсь! — с яростным и мрачным выражением неудовлетворённой жажды мщения ответил Петров.
Вражий офицер выглянул из-за заднего бампера машины, хотел выстрелить в Петрова, который всё же слишком выступал из балки, но Толя Попов дал в его сторону автоматную очередь. Офицер отдёрнулся, но тут же выстрелил — пуля шмыгнула где-то возле самого плеча Петрова.
Но тут же Вася Бондарёв метнул ещё одну гранату. Ещё один взрыв — со звоном брызнули разбитые стёкла машины. Сверху на ребят посыпались смёрзшиеся комья вывороченной взрывом земли; а они уже поднялись, и бросились к искорёженной машине — обогнули её, готовые стрелять, но стрелять уже было не в кого, так как вражьи офицеры лежали мёртвыми, изуродованными; и вид поверженных врагов не доставил ребятам никакой радости; а только мрачно, и даже тошно им стало…
Не разговаривая, и даже не глядя друг на друга, забрали они оружие и окровавленную, пробитую пулями и осколками сумку с документами; после этого направились к Краснодону.
В Краснодоне и в окружающих его посёлках много разговоров было и о развешенных к празднику Великого Октября красных флагах, и о листовках, напечатанных типографским способом, и о нападении на машину с фашистскими офицерами.
И если поначалу, в августе, и в сентябре, появление листовок полицаи списывали на действия, так называемых «хулиганов», с которыми удастся управиться простыми административными действиями; то теперь и у самого последнего, отуплённого алкоголем полицая не оставалось уже никаких сомнений, что в городе и в его окрестностях действует мощная подпольная организация, или, возможно, партизанский отряд.
Соликовский, который вновь и вновь получал нагоняи от немецкого командования, которое не проживало в Краснодоне, но время от времени заезжало в этот городок, все эти дни ходил с лицом тёмным от внутреннего, адского гнева. Полицаи старались ничем его не прогневить, так как многие уже испытали его силу его громадных кулаков… Соликовский приказывал хватать всех подозрительных и тащить в полицию: в полиции этих людей избивали, но, так как не было никаких доказательств их принадлежности к подпольщикам, чаще всего выпускали…
А, между тем, диверсии продолжались; и чувствовалось, что подпольная организация, не только теряет, но и набирает силы.
…В один из мрачных, долгих вечеров, Соликовский сидел в своём ярко освещённом, но всё равно забрызганном кровью, и наполненном незримой, леденящей силой кабинете; и сжимал в огромной своей ручище большой мутный стакан с самогоном, который также был мутным…
Вот Соликовский выпил этот стакан, и подлил из стоявшей на столе бутыли ещё самогона; сжал стакан, и вдруг отшвырнул его к стене, так что разбился он на мелкие осколки… И проговорил Соликовский своим страшным, хрипловатым голосом:
— А-а, гадина! У-у, подлюка…
При этом он вспоминал свою жену, и сознавал, что сейчас же, с большим удовольствием, придушил бы её. В чём причина его ярости, Соликовский не знал. Ведь хотя он мог быть очень деятельным; мог даже реорганизовать полицию, но что касается ярости — то здесь он не отдавал никакого отсчёта в своих поступках: что и зачем он делал, было неведомо для Соиковского…
Но вот он стремительно поднялся из-за своего стола, и, подобный ожившему тёмному, сильно смердящему истукану стремительно прошёлся по своему кабинету, а затем — столь же стремительно выскочил в коридор.
Возле выхода из тюрьмы два услужливо-испуганно обратились к нему:
— Сопроводить вас до дому?
Соликовский заорал на них матом, а затем добавил, что никакого сопровождения ему не нужно; потому что это — его город.
И он вышел из полиции в одиночестве, на тёмные, заполненные воющим ветром поздней осени улицы.
В его затуманенном алкоголем сознании время от времени всплывал ужас перед тем неведомым, что таилось в этой темноте; но он тут же обнажал в безумной ухмылке свои жёлтые зубы, грозил кому-то неведомому кулаками, вновь и вновь выкрикивал бессвязные матерные ругательства, и продолжал своё стремительное движение…
Тем же вечером Боря Главан должен был перенести радиоприёмник, который сохранился у одной его знакомой девушки, в дом к Ване Земнухову. А Земнухов уже вернулся из села Новоалександровского, где познакомился с замечательной девушкой Клавой Ковалёвой, которая не только передала Ване несколько закопанных у них в огороде автоматов, но и пообещала организовать для борьбы молодёжь в их посёлке…
Борис и Ваня пробирались по улочкам: оба задумчивые, воодушевлённые. Борис думал о том, что война скоро закончится, и он продолжит образование в университете; а Ваня вспоминал Улю, к которой питал чувства самые нежные; а также Клавдию Ковалёву, которая, судя по всему, с первого взгляда влюбилась в него, но которой Ваня не мог ответить, потому что был влюблён в Клавдию…
Быть может потому, что все проходившие до этого операции «Молодой гвардии» завершались совершенным успехом, и Борис, и даже осторожный Ваня чувствовали себя в безопасности; почему-то им казалось, что полицаи просто не посмеют к ним приблизиться.
И вдруг перед ними оказался Соликовский.
Ребята остановились. Им казалось невозможным то, что они видят: этот, вдруг словно бы выросший из мрака безумный лик; эти выпученные глаза — такое могло привидеться только в кошмарном сне. И ребята замерли…
До этого они несли тяжёлый радиоприёмник по очереди, и теперь как раз настала очередь Бори Главана. И вот Соликовский схватил Борю за свободную руку, и тут же ткнул его под нос дулом пистолета, прохрипел с насмешливой торжествующей злобой:
— Ну что — попались?
В эти мгновения всё внимание Соликовского было устремлено только на Борю и на радио, а Ваня мог бы убежать. Но Ваня не побежал, потому что он чувствовал свою ответственность перед товарищем.
И Земнухов проговорил таким спокойным голосом, будто им ничего не грозило:
— Произошло небольшое недоразумение. Мы вам всё объясним.
Соликовский уставился на Земнухова и, продолжая ухмыляться, замысловато выругался. Затем добавил:
— В полиции вы всё объясните. Всё вспомните. А ну пошли!
И он, продолжая сжимать Главана за руку, потащил его к зданию полиции. Ваня Земнухов, на которого был наведен пистолет, шёл рядом, и спокойно говорил:
— Вскоре вы убедитесь, что ничего противозаконного не было.
— Разговорчики! — рявкнул Соликовский.