Зарождение добровольческой армии
Шрифт:
«Основным в речи Корнилова было: вы скоро будете посланы в бой. В этих боях вам придется быть беспощадными. Мы не можем брать пленных, и я даю вам приказ очень жестокий: пленных не брать! Ответственность за этот приказ перед Богом и русским народом беру я на себя. Но вы должны знать — за что я веду борьбу и во имя чего призвал вас к этой борьбе, отдавая такой жестокий приказ».
Свидетельства говорят, что генерал Корнилов в своей речи коснулся несколько пространно политической базы Добровольческой армии. Он говорил, что все собравшиеся здесь, как и он сам, естественно, имеют свои взгляды и суждения о монархии и республике и свои убеждения касательно будущего устройства России, но что верховным вершителем судеб Родины будет лишь Всероссийское Учредительное собрание, решение которого обязательно для всех.
«Легендарный герой, о котором большинство только слышало, в простой обстановке и обыденными словами сумел вдохнуть в окружавших его офицеров свою веру, свою железную волю к борьбе. Ге–нерал Корнилов пробыл в батальоне около часа, оставив у всех одну мысль: «Он наш Вождь!» Одно чувство: «Он с нами!»
«Генерал Корнилов заставил нас предать забвению наши политические взгляды и суждения ради единственно всеобъемлющего — за Россию!»
Экспедиции и предприятия
Орудия для армии предстояло добыть любой ценой и в кратчайшее время.
Было известно, что немало орудий имеется в Екатеринодаре и получить их там сравнительно легко. Было и предположение, что доставить их на Дон возможно, однако, при наличии команды сопровождения, которая не побоялась бы применить силу оружия, если будут препятствия. Для этого 4 января была сформирована особая команда в числе 54 человек, под начальством капитана Беньковского: 7 офицеров и 14 юнкеров 1–й батареи, вооруженных винтовками и с 1 пулеметом и 33 офицера 2–й и 3–й батарей.
Уже в Ростове у вагона команды появилась толпа рабочих, кричащая, что «кадеты» едут на Кубань, чтобы утопить мирные станицы в крови. Подошедший патруль разогнал толпу. На станции Кущевка команде сообщили, что на станции Тихорецкая она будет арестована. Это побудило ее направиться к месту назначения по Черноморской железной дороге. Но и там была пробита тревога: станцию Старо–Минскую команда проскочила только угрозой открыть огонь, но на станции Тимошевской в последний момент к ее вагону подошел назвавшийся командиром 2–го Таманского полка некий полковник Фесько и предложил, при условии выдачи оружия, вывести команду из создавшегося положения, после чего команда будет продолжать свой путь, заверив это «честным словом офицера». Поверив, команда сдала оружие и… была арестована и отвезена в Новороссийск в распоряжение властей «Черноморской советской республики».
Судьба арестованных для них самих была совершенно очевидной. Их уже вели на расстрел, как неожиданно было изменено решение, и их посадили в тюрьму. Оказалось, как они узнали, Кубанское краевое правительство, по просьбе генерала Алексеева, заявило Новороссийскому Совету, что судьба ста пятидесяти видных красных деятелей, захваченных на Кубани, будет зависеть от судьбы арестованных офицеров, и кроме того, с Кубани будет прекращена доставка продовольствия в Новороссийск, что и спасло добровольцев. Красные не приняли лишь предложения об обмене арестованными.
В тюрьме добровольцы просидели три месяца, не ожидая для себя ничего хорошего. До них доходили слухи об оставлении Добровольческой армией Дона, об ее неудаче на Кубани и смерти генерала Корнилова. Узнали они и о том, что солдаты Варнавинского полка потопили в море 40 своих офицеров.
Но опять неожиданное для них обстоятельство резко изменило их судьбу. В Новороссийск прибыла из Севастополя, к которому подходила германская армия, Черноморская эскадра Ее командующий, адмирал Саблин, [253] опасающийся, что германская армия, начавшая переправляться через Керченский пролив на Тамань, будет наступать и на Новороссийск, добился освобождения из тюрьмы добровольцев, так как они необходимы для защиты порта
253
Саблин Михаил Павлович, р. в 1869 г. Окончил Морской корпус (1890). Контр–адмирал, с 12 декабря 1917 г. командующий Черноморским флотом. В Вооруженных силах Юга России; с 21 марта по 20 августа 1919 г. — Главный командир судов и портов Черного и Азовского морей, 8—17 февраля и 19 апреля — 12 октября 1920 г. командующий Черноморским флотом. Вице–адмирал. Умер 17 октября 1920 г.
Офицеры были размещены по частным квартирам, причем им было заявлено властями, что исчезновение хотя бы одного из них или малейшее действие в пользу врага — и все они будут расстреляны. На «свободе» бывшие узники наблюдали жизнь интеллигенции, думающей только о себе и разговаривали с офицерами–моряками, поражаясь при этом их равнодушным отношением к делу Добровольческой армии, хотя их эскадра и стояла под Андреевским флагом. Весь интерес был сосредоточен на судьбе эскадры
А через немного дней произошла драма Черноморского флота Немцы требовали возвращения его в Севастополь, то есть сдачу им, а Совет Народных Комиссаров требовал потопления флота. Моряки не оказались единодушными «Мы были, — записал один из офицеров, — бессильными свидетелями душераздирающих сцен, когда старые черноморцы плакали, как женщины, умоляя красную сволочь пожалеть корабли». Большая часть матросов решила не выполнять распоряжения советской власти и уплыла в Севастополь, занятый немцами. Но меньшая его выполнила и утопила на рейде дредноут «Свободная Россия» и несколько других судов
После этого в Новороссийске водворилась полная анархия, господами которой были матросы, красноармейцы, большевики У группы добровольцев уже не стало защитников, и они решили бежать, приобретя через служивших в Совете своих благожелателей необходимые документы. Бежали они, выехав по железной дороге на Екатеринодар; другие — пешим порядком к немцам на Тамань; третьи — захватив оставленный без надзора морской катер, вести который мог подпоручик Янчевский, на нем на ту же Тамань. О судьбе части ничего не известно, но остальные выбрались из красной зоны и впоследствии снова присоединились к Добровольческой армии.
* * *
Атаман Каледин старался всячески убедить комитеты выдать орудия добровольцам, но неудачно. Но вот оренбургские казаки, ехавшие домой через Царицын, так как большевики ставили условием пропуска их только безоружными, сдали свои орудия, и для атамана представился случай выдать добровольцам не донские орудия.
10 января командир Юнкерской батареи, подполковник Миончинский, с нарядом юнкеров отправились в расположение донского артиллерийского дивизиона для приема указанных атаманом орудий и имущества. Юнкера уже увезли орудия, но часть их задержалась с приемом остального имущества. Но вдруг донские комитетчики спохватились: не было испрошено разрешение комитета на передачу орудий и имущества, а потому они требуют возвращения орудий. В подтверждение своей настойчивости казаки арестовали всех еще находившихся в расположении дивизиона, юнкеров, обещая их немедленно освободить после возвращения орудий. О происшедшем было сообщено в штаб формирования и получено приказание возвратить орудия. Неудача и тяжелый удар по авторитету атамана Дона!
В один из ближайших к описанному эпизоду дней произошел новый эпизод с «поисками» орудий, чрезвычайно серьезного характера, но закончившийся удачно. Инициатором его был 1–й Офицерский батальон, уже чувствующий свою силу и рискующий дерзать.
Казачья батарея, стоявшая на дворе казарм на Ботанической, где размещался батальон, являлась с первого же дня, как батальон перешел в эти казармы, объектом серьезного вожделения.
Обеденное время представлялось самым удобным для похищения ее, так как занятые едой казаки находились в казармах и двор оставался пустым. Задача справиться с часовым возлагалась на прапорщика Паля, [254] для каковой цели ему была выдана бутылка водки. Прапорщик Паль принял возложенное на него поручение с нескрываемым удовольствием. Предупрежденные батальоном юнкера–артиллеристы с двумя конными уносами расположились на Ботанической в непосредственной близости от ворот казарм.
254
Александр Андреевич Паль — участник 1–го Кубанского («Ледяного») похода в 1–й офицерской роте; в июле — ноябре 1918 г. в 1–й роте Марковского полка. Поручик.
Из окон помещения батальона происходящая сцена была видна как на ладони. Во двор, пошатываясь, вышел прапорщик Паль, держа на отлете заветную бутылку, и направился к ближайшему орудию, под которым и расположился, совершенно не обращая внимания на часового. Часовой угрожающе приблизился к нему, но, видимо, убедившись в безопасности его действий, остановился перед ним в недоумении. Через минуту оба сидели рядом, обняв друг друга за плечи и попеременно прикладываясь к бутылке. Наблюдавших из окон офицеров действия прапорщика Паля начали несколько беспокоить. Являлось сомнение: уж не израсходует ли он казенное имущество без толку. Вскоре сомнения рассеялись, так как оба поднялись и направились к узкому коридору, образуемому забором и внешней стороной казармы.