Чтение онлайн

— Как бы мне хотелось поговорить с тобой. У меня не так уж много людей, с которыми бы я смог говорить так же откровенно, как с тобой.

Еще одним человеком, которого я хотел пригласить на «Интенсив», был Зоран, друг детства. Он импонировал многим — высокий, с симметричными чертами лица, светло-голубыми глазами и красиво изогнутыми бровями, которые шевелились как сигнальные флажки, когда он высказывался по поводу нашего с ним разговора. Я пригласил его на чашку кофе в кафе «Бока», в котором мы раньше «зависали». В самом начале беседы я осторожно подбирал слова. Обратил внимание на ценность прямого контакта с Истиной и изменение жизни у тех, кто его достиг, а также на то, что три дня усердной работы — не слишком высокая цена за духовное достижение, которое остается с человеком навсегда.

Он молчаливо морщил лоб. Я сделал ошибку, когда старался найти еще более весомые аргументы. Я описал Йогендру как чрезвычайно мудрого и в то же время скромного человека. Затем перешел к великим учителям по йоге, гималайским мастерам, Блаватской, учениям о чакрах и пробуждению кундалини. Моя речь длилась более пятнадцати минут. К концу я начал говорить с таким энтузиазмом, что стал глотать гласные, а иногда и все слова целиком, упорно желая выделить ценность просветления… Я понял, что у него было написано на лице. Он прищурил глаза и высоко поднял брови:

— И ты говоришь, Боги, что твои великие мастера поголовно вегетарианцы, выращивают траву и едят цветы… ни секса… ни мяса… никаких удовольствий из нашей повседневной жизни?

— Точно, — исчерпывающе ответил я, понимая, что потерял его.

— Как старому другу, я вот что тебе скажу… Если поставить этого Йогендру к хорошо прожаренной туше, то ее запах разбудит его ноздри… гамбургеры, свиные отбивные, почки… После такого он незамедлительно бы начал проповедовать достоинства повара, пожарившего все это.

Приближение «Интенсива» разжигало во мне огонь деятельности. Мне было несложно попытаться привлечь людей, которые, как я считал, обладали здравым умом. Я сел на автобус до Ягодины, чтобы встретиться с Джорджем Арбабой. Он был родом из Лики — высокий, худощавый сорокалетний мужчина с густой бородой и светло-серыми глазами. Он работал с глиной, годами помогая местным гончарам, продававшим горшочки и чаши на деревенских ярмарках. Джордж многократно приглашал меня посетить его мастерскую и понаблюдать за старинным процессом обжига гончарных изделий.

— Должно быть, это что-то важное, раз ты потратил столько времени, чтобы добраться сюда, — сказал он, держа меня за руку на остановке. В старом сарае для приготовления бурового раствора, от которого пахло айвой, Симонида, его жена, накрыла для нас обед. Она была тихой женщиной, убежденной в том, что вышла замуж за пока еще непризнанного великого мастера.

Мы ели голубцы из яркой глиняной посуды, сделанной Джорджем в мастерской, и деревянными ложками, которые он вырезал из бука, а в роли хлеба выступал хорошо испекшийся кукурузный хлебец, который аппетитно хрустел на зубах.

— Если бы ты нас пораньше известил о своем приезде, мы бы сварили суп по моему рецепту. Мой отец работал мясником, и от него я узнал самый лучший рецепт приготовления супа. Берешь кастрюлю на пять литров, кладешь в нее два килограмма самой лучшей молодой говядины и два килограмма овощей и зелени и заливаешь небольшим количеством воды. Готовишь всю ночь, и у тебя получается суп мясника. Отец работал с утра и до вечера, а ночью делал детей. Он наделал шестерых. Он получал силы от супа мясника, который ел каждый день. Он мог свалить быка одной левой.

Я подошел к Джорджу по-иному. Он был убежден в простоте жизни, скрывающей недостижимую тайну, о которой не стоило говорить.

— Что ты тогда ощущаешь? — спросил он меня, когда я вкратце объяснил ему суть «Интенсива».

— Ты ощущаешь себя самого, это так просто, ты просто поражаешься простоте этого переживания.

— Но что ты точно ощущаешь? — Он смотрел на меня широко открытыми серыми глазами, полными уверенности и надежды. Помимо эрогенных зон у человека есть еще и психогенные, и я знал, за какие места его трогать.

— Бессмысленно что-либо говорить. Слова не нужны. Это ощущение невозможно объяснить или понять. Можно говорить о нем все три дня, однако от этого ближе к простоте самого переживания не станешь. Все остается прежним — и в то же время невероятно иным. Истина о том, кто ты есть, проста донельзя на этом свете.

Он глубоко затянулся сигаретой, табак которой был контрабандой привезен из Герцеговины.

— Я пойду на этот «Интенсив», Богдан. Я никогда не смог бы устоять перед такими ощущениями. Высокообразованные вещи бестолковы, суть жизни — в ее простоте. То, что ты сказал… когда я голоден — я ем, когда меня мучает жажда — я пью… — Он затянулся еще раз и закончил: — Когда я хочу пойти на «Интенсив» — я иду на «Интенсив».

Все эти годы в квартире Младена ничего не менялось, однако она каким-то образом стала казаться меньше. У двери я учуял запах табака, одеколона и горящего угля в кафельной печке. Краска на деревянных оконных рамках потускнела и облупилась. Я подошел к окну в надежде увидеть картину, запечатлевшуюся в моей памяти с давних времен: семейные домики с деревянной изгородью и сливовыми и абрикосовыми деревьями, растущими посередине лужайки. Мне помнился летний запах сирени, витающий в воздухе, и сияющая белизна кустов акаций. Теперь же там были бетонные здания и много припаркованных одна к другой машин на тротуаре.

— У меня остался апельсиновый сок, — сказал он, сидя за столом. Перед ним стояла наполовину выпитая бутылка сливовицы. Заметив мой взгляд, он улыбнулся: — Сливовый сок, как всегда, — для меня.

— Что интересного у тебя есть для меня? — Я не притворялся. Младен постарел и пил каждый день, но ни на секунду с ним не было скучно. Он мог искусно и выразительно говорить о том, что он сам постиг. Благодаря своей волшебной лозе он предчувствовал скрытые вещи. Многие адепты братства Одина были бы рады почистить ему изношенные ботинки с его позволения.

— Читал эту книгу? — Он положил на стол между мной и собой книгу в мягкой обложке с рисунком лабиринта на обеих сторонах. Это был «Герой с тысячей лиц» Джозефа Кэмпбелла. О ней часто говорили на стокгольмских собраниях. Название звучало как какое-то социологическое исследование, записанное университетскими профессорами, которые едва вылезали из библиотеки.

— Только слышал о ней.

— Тебе было бы полезно ее прочитать, — сказал он, глубоко затянувшись сигаретой из дешевого табака. — Было бы интересно. Это твоя биография. Лучше не напишет никто.