Чтение онлайн

– Кран просто прикрывать уметь надо. Меня деда этому учит. Чуть что вполоборота и принять удар на бедро...

– А если бежать, - ведь небось болтается же и мешает.

– Ничего не мешает!

– Да мешает, мешает. Ты просто без него-то никогда не бегал.

– Будто ты с ним бегала!

– А в седло если неловко вскочить - так сами себе там - хы-хы - яишницу в смятку сделаете. Вот у нас женщин, - ничего не висит, не болтается на бегу, в седло вскакиваем легко. Мы природные воительницы, - от Богини так. Все у нас в теле разумно и красиво.

– У вас зато тоже эти... хм... сиськи! Болтаются! Еще хуже болтаются чем у нас краны!

– Да ничего не болтаются!
– Отвергла Русанка.
– Это у наших жриц плодородия болтается, - для них чем больше, тем лучше. А у нас воительниц - нет. Подбирают нас с детства так, от матерей, у которых спереди ничего не мешает. А потом, когда физические упражнения делаешь, с ростом мышц грудь-то женская, как-бы сама немного размазывается, вот. Нас поэтому древние греки, которых мы ходили завоевывать, так и прозвали.
– амазонки; это значит "безгрудые". Только греки глупые были, они подумали что мы себе якобы сиськи сами прижигаем, чтобы грудь не мешала натягивать лук. Греков эта особенность наших пра-матерей так восхитила, что в некоторых районах у них у женщин даже стали заматывать грудь, чтоб не разрасталось, потому что большое вымя стало считаться некрасивым и варварским, вот.

– Как это, приматывать?
– Удивился я.

– А вот так. Любили древние люди себя покалечить. В Китае вот например, женщины-аристократки бинтовали себе ноги, чтобы не росли ступни. У них ступня на всю жизнь маленькой и оставалась. Но это глупость, потому что на таких ногах толком и ходить нельзя. Сарматы и аланы бинтовали своим женщинам головы, чтобы те становились вытянутыми. Но грудь конечно бинтовать такая же глупость. Даже опаснее. Этак ведь, если неловко, и до рака домотаться можно... Так что на самом деле нам женщинам ничего мотать не нужно. А вот вам, - мужикам, наверно не мешало бы свой кран и мошну под ним привешенную, с детства заматывать, чтобы он лишка не рос, и воевать не мешал.

– Да ну ты что!
– Возмутился я. Я и сам не понял почему, но мысль сделать что-то с его краном в сторону уменьшения почему-то наполнила меня неуютством.

– А чего? Зачем он тебе в бою? Ты м ним чего, лучше целишься, или бегаешь быстрее?

– Нет... но...

– Ну вот видишь. Мы - женщины, свое тело доводим до совершенства, чтобы стать лучшими воительницами. А вы - мужчины, себя почитаете воинами, а носитесь со своим стручком как курица с яйцом.

– Ты знаешь чего? Если батюшка-Перун нам чего привесил, значит так и надо. Это может ваша Богиня вам как попало части тела прилаживает. А наш-то батюшка Перун точно знает чего и зачем. Нужный кран, точно тебе говорю.

– Так я разве против, пусть висит. Я ж тебе говорю, в этом кране вся ваша слабость, а мы этим пользуемся.

– Ничего не слабость! Настоящий воин головой думает, а не краном.

– А-ха-ха-ха!

– Ты мне лучше скажи, ты вот говорила Альда тебя учит как нужно грудь выпячивать, а оказывается вас так специально отбирают, чтобы оно не росло.

– Ну не то чтоб совсем же не росло. Она у меня будет небольшая, но ладненькая. Как раз такая чтоб твой кран вверх повернуть.

– Тьфу, баба она и есть баба... Вот вырасту, поглядим еще кто-кого.

– Да уж поглядим.
– Лукаво улыбнулась она.

***

– Деда, - спросил я тем же вечером, когда мы проводили гостей, - у тебя эта Альда никаких секретов сегодня не выпытала?

– Каких-таких секретов?
– Удивился дед.
– Чего это ты спросил?

– Не знаю каких. Мне вот Русанка сказала, что они у нас все секреты выпытать могут.

– Понравилась тебе Русанка?

– Хвастливая, задается много, и в Перуна не верит.

– Это да. Ну а вообще?

– Когда гадости не говорит, так ничего, терпеть можно.

– Хм... А знаешь зачем я Русанку и тетушку Альду в гости пригласил?

– Чтобы с Путаной свой водопроводный кран тренировать.

– Бхе-кхе... Мда, мы с путаной Альдой старые знакомые... Но была еще одна причина.

– Какая?

– Понимаешь. Я не хочу чтобы ты вырос зашоренным.

– Это как?

– Ну, в свое время когда люди ездили на конях, то одевали им на глаза шоры - это такие пластинки, которые позволяют коню глядеть только вперед. С такими шорами конь не видит что у него по сторонам, поэтому бежит куда направят, пока человек не задаст ему поводьями другое направление. Вот и я не хочу, чтобы ты таким конем был, кто бы потом не держал твои поводья. Хочу чтобы ты широко на мир глядел. Чтобы свою веру крепко держал, но и к вере и взглядам других терпимо относился. Есть ведь такие варяги, которые кроме своей веры и приказов старших ничего не видят. И прежде чем ты с ними познакомишься, я хочу чтобы у тебя вырос свой взгляд на мир.

– А ведь я еще ни одного варяга кроме тебя не видел, деда, - внезапно осенило меня.

– Увидишь, куда денешься. Но не уверен, что все из них тебе понравятся...

***

Возьмемся, однако, за древнегреческий, Мишук.
– Решительно сказал дед.

– А зачем он мне?

– Затем, что в старину Латынь была языком для практического общения и войны, а греческий - для высокоумных бесед, духовных исканий, и выпендережа. Вот был такой римский дядька, Гай Юлий Цезарь, я тебе о нем как-нибудь поподробней расскажу. Так вот этот Цезарь короче однажды поставил себя выше коллектива, зазнался. Ощутил, так сказать, головокружение от успехов. Коллектив ему не простил, подобрался к нему гуртом, и ножами затыкал. Цезарь-то смотрит, среди прочих его друг Децим Брут тоже энергично ножом тыкает, удивился так неприятно, и говорит, мол - и ты, Брут? А тот ему в ответ - и я, Цезарь. Цезарь от обиды на друга и умер... Так ты заметь, Мишка. Говорят, хоть и был Цезарь гордым римлянином, а свое предсмертное "и ты Брут" произнес на греческом! Молодец мужик, - ведь помирал уже, а все выпендривался...

– А этот греческий, он сложный?
– опасливо поинтересовался я.

– Да простой, как детский лисапед!
– Отмахнулся дед. Там и учить-то нечего. Все почти как на русском. Вот например у наших предков граница между двумя участками, или середина колеи на дороге называлась "межа", и у греков "меса" означает - посредине. Глотка у нас означает трубку в шее для дыхания и еды, и у греков "глотос" недалеко от этого места за века убежал - это значит "язык". У греков отправляя корабль в путь говорили "эвплойа"; "эв" по-гречески означает благо, ну а в "плойа" наше "плавать" только глухой не услышит. Пара, в смысле, два предмета - и у греков, - пара. У нас - последнее дело крайнее, и у греков окончание - крайно. У нас у каждого человека есть имя - название именное, и у греков нимос. Речь - Рисес. Стебель - стебос...

– Фальсум ет фраудулентиа!
– Возмущенно завопил я.
– Идем де лингуа Латина диксерас! Эт идем нунк!

– Плакидус пуэр эсто!
– Вознес руку в ораторском жесте дед.
– Нон эст фальсум, сэд парва астутиа ад туо боно. Аб кунабулис усквэ ад сепультурам, хомо куисквэ дискэрэ дэбэт... Куид опинарис?

– Ита, - нехотя буркнул я, - верум эст.

– Оптиме*, - кивнул дед.
– Значит, беремся за греческий.

{прим.
– Обман и жульство!
– возмущенно завопил я - Раньше ты говорил тоже самое про латинский язык. И сейчас то же!

– Утихни, малец!
– воздел руку в ораторском жесте дед - Не обман, а только маленькая хитрость для твоего же блага. От колыбели до могилы, каждый человек должен учиться... Каково твое мнение?

– Да, - нехотя буркнул я.
– Это верно.

– Превосходно, - кивнул дед...}*

***

Дед танцует вокруг меня. В левой руке его - нож. Дед не левша, просто он решил еще немного затруднить мне жизнь. Я танцую с дедом. Танец старый как само человечество, мужской танец, поединок. Дед кружит вокруг как волк, а руки его - змеи. Одна змея готова схватить меня, у второй - жало. Руки деда врут, плетут текучий узор обмана, из которого вылетит смерть, - если я обманусь. Все в деде сейчас ложь. Врут руки, врут глаза, даже ноги врут, хоть и меньше, потому что ноги полностью врать не могут. ...Все в твоем противнике есть ложь, - учит меня дед. Единственное в чем он искренен - в желании убить тебя... Иногда дед отходит, но нельзя обманываться, три метра для него не расстояние, шесть метров он пролетает с места, на вид будто и не тратя времени на разгон, просто исчезая в одном месте, и появляясь рядом со мной, и его нож - тренировочная деревяшка - достает меня. Я уже знаю это, и не куплюсь на кажущуюся безопасность расстояния.