Мы шли опустелой аллеей, Шурша золотыми листами; Ты яркую сказку плела. И Солнце смеялось теплее, И высь голубела над нами И розами тучек цвела. Потом, свою сказку кончая, Головку ты вдруг опустила И нежно сказала: люблю. То слушала ветка сухая И лист золотой уронила Как раз на головку твою.
1918. № 7, окт. С. 3; подпись: Г. Ширмант.
ОСЕНЬ И ВЕСНА
На старом престоле, на небе седьмом, Скучая, сидит одинокий Творец. Он знает давно всё, что видит кругом, И рвет Он от скуки свой старый венец. Лениво на землю обрывки летят, Пестрея цветами в холодном саду. И небо седеет. И слезы дрожат. И воздух, вздыхая, хохочет в бреду. И некуда деться. Душа – сирота. Единственный друг мой – осенний цветок. Листва под ногами. Аллея пуста. И нет никого. Я, как Бог, одинок. Он мрачно глядит на владенья свои. Наскучило всё. Надоели ему И слезы, и кровь, и молитвы земли. Он Сам бы молился теперь… Но кому? И Женственный Образ пред Богом встает. И Бог уступает Богине свой трон И падает ниц перед Нею… И Он Весь Мир за один поцелуй продает. И Небо горит и поет о Весне… Родная, мы в Майской аллее вдвоем! Ты что-то сказала, и весело мне… И Бог не скучает на небе седьмом.
1918. № 8–9, нояб. С. 5; подпись: Г. Ширмант.
РОЩА
Покраснев, как бы стыдясь кого, Роща долго раздевалася, Трепеща ветвями, ласково С каждым листиком прощалася. А когда совсем разделася, На нагую ветер кинулся, Целовать ее осмелился, По вершинам шумно двинулся. Роща гневалась и девственно Из объятий вырывалася. Но пришла зима торжественно, Вдруг Морозом засмеялася. Перестала роща гневаться, В бриллиантах задрожала вся, В Море пенном, словно девица, В ярком Воздухе купалася. А Весной она услышала, Как проснулись люди сельские, Как для жизни Радость вышила Колокольчики апрельские. И дождем она умылася, Теплым Солнцем вытиралася, Шелком зелени покрылася, Тучкам белым улыбалася, Ветки, нежно шелестящие, Майским Вечером завесила, Всколыхнула сны манящие, Соловьем запела весело.
1918. № 8–9, нояб. С. 5; подпись: Г. Ширмант.
СТИХОТВОРЕНИЯ 1947–1951 гг.
"Судьбе угодно было через Вас..."
А. Митрофанову
Судьбе угодно было через Вас Послать мне одобрительное слово. Итак, незримо встретились мы снова, И каждый вспомнил встречи давней час. Мой древний дар поныне не погас. Где б ни был я, как жизнь со мной сурово Ни обращалась, – дела основного Не забывал я, и я лиру спас. За эти десять лет что было в мире! В метель железную сквозь визг валькирий На запад рвалось русское ура. Мы с Вами победили, Митрофанов! Теперь за дело, – мне в сонет пора, А Вам в страницы солнечных романов!
6 июня 1947
"Праматерь Ева - первая доярка..."
Праматерь Ева – первая доярка, Она в раю доила диких коз. Я это знаю достоверно, ярко. Рисуется мне рук апофеоз. И был разбит фруктовый сад средь лоз Янтарных и ничьих, и было жарко, И подошла ко древу тут помарка, От коей всё, что мыслит, началось. Ты держишь яблочко, душа-девица! Вкуси да с милым можешь поделиться! Встань в позу вольную!.. Звучи, кимвал! Всё было очень мило, даже просто… В скульптуре так приемом контрапоста Буонарроти жизнь передавал.
"Прекрасный перл единственного Гайне..."
Прекрасный перл единственного Гайне, Который улыбался и страдал, Мой долгий труд тебе сегодня дал Вторую жизнь, и радуюсь я втайне. Пытались многие, по мере крайней Полдюжины творцов, но двух начал Разлуку так никто не отмечал, – Ни Лермонтов, ни Тютчев… Эс ист айне Гешихтэ, что ли, альтэ, так сказать. Удача творческая, благодать, Добытая упорством долголетним. Иль отзвук это дальнего родства, Меня пленивший так, что я с последним Проник усильем в тайну мастерства?
"Дружил я долго с чашей и змеей..."
Дружил я долго с чашей и змеей. Осточертело мне, мой бог Асклепий, Тебе служить… Что может быть нелепей, Чем людям удлинять их путь земной! Советовать ушанки им зимой, А летом тюбетейки или кепи, Отнять у них табак, вино и в склепе Потом краснеть, вскрывая труп немой! К живым сердцам прикладывал я ухо. Они у старцев шевелились глухо, У молодца как ходики – тик-так… Порой вздохнешь, завидуя здоровью… Довольно, больше не могу я так! И, взяв змеи язык, пишу я кровью.
12 июня 1947
"О, жизнь моя, ты вспоминаньем стала!.."
О, жизнь моя, ты вспоминаньем стала! Созвездья испытующе глядят Мне прямо в сердце, словно каплет яд Из необъятного, как высь, фиала. Со мною неохотно и устало Промчавшиеся годы говорят, Назад хоть время поверну навряд, А всё учусь и забываю мало. Искусство дорогое мне дано, Как будто умер я давным-давно, В иное перешел я состоянье. Но не за гроб ведь подают мне счет, – За свет и воду, – вкруг меня сиянье, Живая жизнь и всё, что с ней течет.
12 июня 1947
"И кротость лотоса, чей век – три дня..."
И кротость лотоса, чей век – три дня, И ярость щуки, что живет лет триста, И бодрость ветра – вечного туриста – Приводит в изумление меня. А рвущиеся к солнцу зеленя, Певец ночей, поющий их так чисто, Что на душе становится лучисто, Чарует, красотою полоня. Что есть прекрасное? Лишь слух и зренье Улавливают звучность и горенье Кричащих красок на немом холсте. А чувства остальные слишком низки, Чтоб, страстно предаваясь красоте, Забыть о пахнущей так вкусно миске.
14 июня 1947
"Под самой крышей он творит и горд..."
Под самой крышей он творит и горд. Внизу капустный рынок, говор, сплетни. Вот он открыл свой маленький, столетний, Изъеденный мышами клавикорд. Играет Баха Гайдн… И вдруг аккорд Взрывает фугу, и псалом последний Литаврами он кончил, а намедни Благоговел… Он памятью не тверд. В симфонии прощальной звук отцветший. Уходят музыканты, гаснут свечи, Еще две скрипки плачут в полумгле. В могиле Моцарт, он еще греховен, Скрипит и любит, бродит по земле, А там уж вдалеке гремит Бетховен.
16 июня 1947
"Всех добродетелей ты, скромность, мать!.."
Всех добродетелей ты, скромность, мать! Еще говаривали этак в Риме. Сажал капусту Цинцинат, и в гриме Садовника, чтоб миром управлять, Он принял власть… Гордыня – рукоять, Сияет украшеньями цветными, А скромность входит струйками стальными В чужую душу, лезвию под стать. О, скромность, не моя ты добродетель! Триумфа я души своей свидетель. Так пусть идут минувшие века В цепях за колесницею моею! Сонеты, как трофеи, для венка Родного я отца не пожалею.