Чтение онлайн

– Ну что ты меня жалеешь, а? Эгоистку мерзкую...

– Ладно, - сказал Тео сердито.
– Хватит уже чушь молоть. Будь ты эгоисткой, тебе бы все это и в голову не пришло. Сволочи, чтоб ты знала, искреннейшим образом думают, что любят зверушек - и хоть трава не расти. Оставят при себе, доведут до смерти - ужасно переживают, кремируют и заводят другую, на ту же участь. А ты себя тут ушами по щекам колотишь, что жаль расставаться с котенком, не наигрались! Нет уж, дорогуша, зверей не обманешь. Они знают, кому доверять, чуют.

Лилия вздохнула.

– И что я кидаюсь в крайности...

– Хватит рефлектировать, - сказал Тео, изображая начальственную строгость.
– Умойся и иди домой, отдыхай. Твой рабочий день, между прочим, еще вчера кончился, в десять вечера, а сегодня ты вообще, помнится, выходная - вот и вали, не мешай занятым людям.

– Не хочется, - сказала Лилия с новым вздохом.
– Лучше я тут чем-нибудь помогу, ладно? Домой смерть не хочется.

Тео пожал плечами и свистнул Гарика, чтобы идти к себе. Лилия подобрала в углу холла истрепанный собаками мячик, которым играла с рысенком, и печально побрела в диспетчерскую. Тео вдруг вспомнил, что хотел сделать.

– Эй, Лилия!
– крикнул он вдогонку.
– Постой!

Девчонка обернулась.

– Лилия, - сказал Тео, - раз уж ты все равно здесь, пиши рапорт о переводе на должность проводника служебной собаки, Хозяйка, блин... Потом занесешь - я подпишу и шефу отнесу. Раз уж ты так общаешься со зверями, будешь и работать со зверями, в оперативной группе. Хочешь?

Слез как не бывало - Лилия пискнула от восторга.

– Иди-иди, пиши, - сказал Тео.
– Проводники, кстати, и получают побольше... плюс премии за оперативные рейды...

Продолжать он не стал - похоже, в настоящий момент деньги Лилию не слишком волновали. И рапорт писать она не побрела, а улетела - моментом.

– Здорово, - сказал Гарик.
– Тео, а мы обедать будем?
– и облизался.

Кошка.

Манефа была по-женски несчастна.

Урлинг, старый посредник, наставник Хольвина, купил ее в городе, на выставке прирученных диких животных, которую инспектировал. Манефа была тогда маленьким котенком, будущей северной рысью. До этого она жила в городском приюте. Ее воспитывала старая угрюмая кошка, которая учила с пяток котят хорошим манерам в большей степени и правилам боя в гораздо меньшей степени, но не была им матерью. На все вопросы Манефы она отвечала кратко и сердито:

– Бросила тебя мамаша. Кормить не стала. Шельма гулящая.

Подобные ответы отбивают охоту к расспросам раз и навсегда. Манефа была гордой от природы, в своей тоске она никому бы не призналась - хмурые тирады старухи возымели действие только в одном: юная кошечка замкнулась в себе, доводя собственный экстерьер и характер до возможного совершенства. Люди из Зоологического Клуба, где жила старая кошка, восхищались хорошеньким котенком; Урлинг, увидев ее на выставке, был очарован и купил ее, забыв свои принципы. Такая прелестная живая игрушка с кисточками на ушках в Младшей Ипостаси - такая прелестная девочка с громадными глазищами враскос в Старшей...

И с самого начала жизнь на пригородной вилле посредника у нее не заладилась. То, что Хозяин заплатил за нее, ни к чему Манефу не обязало. Она не полюбила Урлинга. Он, старый собачник, не понимал кошачьей независимой натуры, раздражался: она неохотно ела то, чем он ее кормил, предпочитая ловить в подвалах виллы крыс, а в саду птичек, только изредка милостиво позволяла себя погладить - и по целым часам не откликалась на зов, если не желала его видеть.

Урлинг, по-настоящему уважавший только собак, считал, что красивая безделушка, которой в его глазах была домашняя кошечка, должна быть под рукой, когда Хозяину хочется ее ласкать, и по временам, видя кошку, приходил в настоящую ярость, которую стоило немалого труда сдержать. Его талант общения с живыми существами был слабоват для того, чтобы расположить к себе независимую кошку, а понимание собственной слабости не делало Урлинга сильнее. Манефа прекрасно все чувствовала; в отместку она забиралась в темные закоулки, пряталась в подвале и на чердаке, бродила по забору, дразня и доводя до исступления собачью стаю, и делала Урлингу мелкие кошачьи гадости.

Приятная жизнь, нечего сказать.

Живи Урлинг в городе, Манефа ушла бы, чуть-чуть окрепнув. Город она прекрасно знала и могла в нем выжить, найдя себе занятие или даже другого Хозяина по сердцу. Но Урлинг, на ее беду, жил в безлюдной глуши, где на сотню километров кругом стоял враждебный лес, совсем чужой для Манефы. В ранней юности кошка пыталась привыкнуть к бродячей лесной жизни - уходила на целые недели - но домашнее воспитание тянуло к горящему камину, к сливкам и вареной курятине, к тихим вечерам на крыше, под самой луной... и даже к дурням-псам, разорявшимся, загнав ее на дерево.

Не складывалось. А потом Манефа стала взрослой.

Она каталась по коврам Урлинга, оставляя на них шерсть, и вопила кошачьи любовные призывы, которых заведомо никто не слышал и над которыми потешались псы. Хозяин высказался в том смысле, что если ей все равно, где орать, то, по его мнению, она должна орать в лесу. Манефа ушла.

Орала в лесу. А лес был достаточно диким и глухим, чтобы призыв был услышан. Здесь, далеко за городом, в самой чаще, у скальной гряды, водились рыси.

И на призывы Манефы откликнулся Неру, первая любовь, коготь в сердце. Шикарный кот с насмешливой и равнодушной располосованной мордой. Пятнистый вихрь, безупречная боевая машина.

Его прельстила не сила, Манефа не надеялась. Экзотика.

– Тебе, конечно, лучше вернуться под крышу, детка, - сказал он после недели сплошной любви.
– Здесь такой, как ты, котят не поднять. Хотя ты, конечно, хорошенькая.

В ответ Манефа перекинулась.

Она вернулась домой, принеся в себе будущих котят. Урлинга это вовсе не обрадовало.

– Мне одной кошки хватает с избытком, - мрачно говорил он знакомым, - а тут изволь возиться с целым выводком. Хоть топи их, право...

Манефа об этом знала, принимая эти злые слова слишком всерьез... Впрочем, все матери таковы. Ее бедная душа разрывалась между желанием убежать рожать в лес и желанием спрятаться для этой цели на чердаке - но и то, и другое обещало слабую безопасность. Беременная, домашняя кошка стала почти беспомощной, теперь она одинаково боялась Урлинга и собак, которые могли причинить вред ее будущим детям.

Котята родились в комнатушке на вершине смотровой башни, в гнезде, сделанном из старых попон, покрывала и соломы. Их было трое - и даже сейчас, по ним, слепым, с прижатыми ушами, было заметно, что их отец - лесной кот. Это были прелестные крупные лесные котята. Манефа, совершенно измученная страхом за детей, обожала их страстно и нервно, готовая защищать свое потомство от кого угодно - вплоть до Хозяина.

Но Урлинг все-таки был посредником, кое-что понимал - и оставил ее в покое. Манефа закрывала дверцу в башне на засов изнутри, а сама вылезала в окно и спускалась по крыше, так же по крыше принося котятам еду. Она каждый раз рисковала сорваться с пятнадцатиметровой высоты, но игра стоила свеч - никто не мог унести котят, пока ее не было дома.

Единственный котик с широкой мордочкой и милым наглым прищуром получил имя Неру. Манефа надеялась в меру сил научить детей жизни в лесу, как-нибудь приспособиться и уйти из дома, где все уже опостылело - но время шло, ей давали мяса и рыбы на четверых, и кошка потихоньку успокоилась.