Чтение онлайн

– Этот момент до или после окончания, отец Келли?
– невинно спросил Дун.

– Ты так глуп, что вызываешь жалость, - вздохнул священник.
– Проходи в ворота. И не свались в могилу!

Что Дун и сделал. Остальные проследовали за ним, их лица помрачнели. Солнце, словно из уважения к происходящему, спряталось за облако, и на некоторое время подул желанный ветерок.

– Вот могила, - кивнул священник, - встаньте по обе стороны дорожки и, ради Бога, затяните галстуки, если есть. Проверьте ширинки. Устроим Килготтену красивое представление. А вот и он!

В самом деле, лорд Килготтен проследовал в ящике, покоившемся на досках одной из его собственных фермерских повозок - бесхитростная добрая душа, - а за ним вереница других повозок, автомобилей и грузовиков, растянувшаяся по холму под солнцем, засветившим еще ослепительнее.

– Ну и парад, - сказал я, но никто не услышал.

– Ничего подобного не видел!
– воскликнул Дун.

– Заткнись, - вежливо сказал священник.

– Боже мой, - сказал Финн.
– Вы видите гроб?

– Видим, Финн. Мы видим!
– сказали все, разинув рты.

Ибо гроб, проплывавший мимо них, был изысканно отделан, сколочен серебряными и золотыми гвоздями, но из какого дерева он собран, какое-то оно необычное и странное?..

Из досок от винных ящиков и коробок, приплывших из Франции, чтобы столкнуться и затонуть в погребах лорда Килготтена!

Завсегдатаи Финнова паба так и ахнули. Привстали на цыпочки, хватая друг друга за локти.

– Янки, ты умеешь это читать, - прошептал Дун.
– Скажи нам названия!

Я взглянул на гроб, сделанный из старинных ящиков, и наконец выдохнул:

– Боже мой! Это "Шатонеф-дю-Пап", "Шато Латиф Ротшильд"! Перевернутое клеймо - "Ле Кортон"! Снизу вверх - "Ля Лагун"! Какой стиль, Господи. Какой класс! Я сам был бы не прочь, чтоб меня похоронили в таких досках с выжженными клеймами!

– Интересно, а изнутри он может их прочитать?
– задумался Дун.

– Замолчи!
– пробормотал священник.
– А вот - остальное!

Если тела, лежавшего в гробу, было недостаточно, чтобы вызвать бурю, то то, что следовало за ним, довело волнение людей, которых и так бросило в жар, до предела.

– Напоминает мне поминки, - пробормотал Дун, - когда кто-то свалился в могилу, сломал лодыжку и испортил весь день!

Процессию замыкали повозки и грузовики, доверху груженные французскими винными ящиками, и, наконец, большой старинный фургон "Гиннесса", запряженный белыми лошадьми с гордой поступью, в черных попонах и вспотевших от удивления, которое они вызывали.

– Будь я проклят, - сказал Финн.
– Лорд Килготтен привез с собой собственные поминки!

– Ур-р-а!
– раздался клич.
– Что за добрая душа!

– Он знал, что в этот день возжаждут монахини. иссохнут священники, а мы высунем языки!

– Дорогу! Дайте проехать!

Все расступились, освобождая дорогу издававшим бульканье машинам и повозкам с диковинными ярлыками из Южной Франции и Северной Италии.

– Когда-нибудь, - прошептал Дун, - мы должны будем поставить памятник Килготтену - философу дружбы!

– Помолчал бы лучше, - сказал священник.
– Еще рано говорить. Вот идет кто-то похуже гробовщика!

– Что может быть хуже?
– ляпнул я и отшатнулся.

За последней машиной, подъехавшей к могиле, шагал один-единственный человек, в шляпе, пиджаке, застегнутом на все пуговицы, в запонках, туфлях, начищенных с презрением к здравому смыслу, с жестко нафабренными усами, портфелем под мышкой, похожим на дамскую сумочку. От него веяло ледником, существом, рожденным в заиндевевшем подземелье, с языком-сосулькой и взглядом, напоминающим замерзший пруд.

– Боже милостивый, - сказал Финн.

– Стряпчий!
– сказал Дун.

Все расступились.

Стряпчий, а это был именно он, прошествовал мимо, как Моисей, перед которым расступилось Красное море, или король Людовик на прогулке, или высокомерная шлюха на Пикадилли. Выберите по вкусу.

– Это стряпчий Килготтена, - прошипел Мал-дун.
– Я видел, как он расхаживает но Дублину, словно Страшный суд. Его имя - сплошной обман Клемент! "Милосердный", значит! Наполовину ирландец и полностью англичанин. Хуже не бывает!

– Что может быть хуже смерти?
– удивился я.

– Скоро узнаем, - пробурчал священник.

– Джентльмены!

Раздался голос. Толпа повернулась.

Стряпчий Клемент, стоя на краю могилы, достал из-под мышки портфель, открыл и извлек украшенный гербами, перевязанный лентами документ, красота которого резала глаз и удручала сердце.

– Перед погребением, перед тем как отец Келли скажет свое прощальное слово, я должен довести до вас одно сообщение - это условие из завещания лорда Килготтена, которое я сейчас зачитаю вслух.

– Наверняка одиннадцатая заповедь, - пробормотал священник, потупив глаза.

– Что же она гласит, эта одиннадцатая заповедь?
– угрюмо сказал Дун.

– Например, "заткнись и слушай", - сказал священник.
– Ш-ш.

Стряпчий уже начал читать документ с лентами, и его голос плыл в горячем летнем воздухе:

– "Мои вина лучшие..."

– Это уж точно, - прошептал я.

– "Мои подвалы забиты винами самых изысканных в мире марок, а горожане Килкока не ценят этого, а предпочитают... гм... что-либо покрепче..."

– С чего он взял?!
– закричал Дун.

– Назад, в свою канаву, - предупредил священник сквозь зубы.

– "Сим я провозглашаю и объявляю, - читал стряпчий, сияя от удовольствия, - что вопреки старинному изречению человек действительно может унести с собой то, что ему принадлежит. Итак, я распоряжаюсь, составляю и подписываю настоящее условие моей последней воли и наказа, быть может, в последний месяц моей жизни". Подпись: Уильям, лорд Килготтен.

Стряпчий закончил читать, сложил лист и стоял с закрытыми глазами в ожидании грома аплодисментов, которые должны были грянуть.