Чтение онлайн

– Я только хотел сказать спасибо...

– Моей заднице!
– закричала она.
– Что за дубина, что за дурень! Занимайся своим делом! Своей работой! Оставь меня в покое! Ах, мои бедные пальчики, загублены, загублены!

Она пристально смотрела на них, затем бросила па меня яростный взгляд.

– Катись отсюда!
– заорала она.

Я в отчаянии убежал за угол.

Вот, думал я, добился своего! Благодарностью убил. Это про меня. Дурак, держал бы язык за зубами.

Я прислонился спиной к стене здания, сползая вниз. Должно быть, протикала минута.

"Пожалуйста, милая, - думал я,- ну же. Играй. Не для меня. Для себя. Забудь, что я сказал! Умоляю".

Я услышал несколько слабых, нерешительных шепотков арфы.

Опять пауза.

Потом, когда ветер задул снова, он принес звуки очень медленной мелодии.

Это была старинная песня, и я знал ее слова. Я пел их про себя.

Шагай легкой поступью под музыку,

Не повреди нежных травинок,

Жизнь проносится бурей,

Как песок в часах,

Легко плыви в тени,

Грейся лениво на солнышке,

Благодари за жажду и утоление,

За обеды, вино и женщин,

Думай о том, что жизнь скоро пройдет,

Ходи осторожно по клеверу,

Чтоб не поранить ни одного любовника.

Так уйди из жизни,

Поприветствуй и отблагодари

И засыпай, когда все сделано.

За этот сон дорого заплачено.

До чего же мудра эта женщина, думал я:

Шагай легкой поступью под музыку.

А я чуть не растоптал ее своими похвалами.

Чтоб не поранить ни одного любовника.

А она вся в синяках от моей доброй бездумности.

Но теперь песней, научившей меня большему, чем я мог высказать, она успокаивала себя.

Я ждал, пока она уверенно играла третий куплет, и только потом снова прошел мимо нее, приподняв шляпу.

Но ее глаза были закрыты, и она слушала то, что делали ее пальцы, перебирая струны, как нежные пальчики молодой девушки, которая впервые познала дождь и подставляет свои ладони под его прозрачные струи.

Она продолжала, нисколько не беспокоясь, потом слишком беспокоясь, а потом ровно столько, сколько нужно.

Ее губы были чуть поджаты.

"На волосок от гибели", - подумал я. Еще бы чуть-чуть.

Я оставил их, двух подруг, встретившихся на улице, - ее и арфу. И побежал в отель, чтобы поблагодарить ее единственным известным мне способом - делать свою работу, причем на отлично.

Но по дороге заглянул в паб "Четыре провинции".

Под музыку по-прежнему шагали легкой поступью, и по клеверу ходили осторожно, и ни одного любовника не поранили, когда я распахнул дверь в поисках того человека, чью руку мне хотелось бы пожать больше всего.

ГЛАВА 22

Так оно и продолжалось. День за днем я загарпунивал и свежевал Кита, перечитывал Марка Аврелия и восхищался его самоубийством. Потом каждый вечер садился в такси и отправлялся обсуждать свою дневную восьмистраничную норму сценария с человеком, который слезал с женщин только для того, чтобы скакать за гончими псами. Затем каждую полночь, готовый окунуться в проливной дождь и возвратиться в отель "Роял Гиберниан", я будил килкокскую телефонистку и просил соединить с самым теплым в городе, хоть и совершенно необогреваемым, местом.

– Паб Гебера Финна?
– кричал я в трубку, когда меня соединяли.
– Майк у вас? Попросите, чтобы он приехал за мной.

Я представил себе картину: местные парни выстроились у баррикады и глядятся в щербатое зеркало замерзшего зимой пруда, уходя под его великолепный лед. Мне слышно, как Гебер Финн зовет нараспев Майка, а тот отзывается:

– Все, одна нога здесь, другая там!

Из прежнего опыта я знаю, что процесс, именуемый "одна - здесь, другая там", вовсе не душераздирающий, не оскорбляющий достоинства и не рвущий кружев беседы, сплетенной искусно, с замиранием сердца, в пабе "У Финна". Скорее, это медленный отрыв, степенный поклон, когда центр тяжести дипломатично смещается в дальний, пустующий конец зала, где одиноко мается забытая всеми дверь.

По моим расчетам, большая часть полночного пути - через паб Гебера Финна отнимала у Майка полчаса. Меньшая - от паба до дома, где я его дожидался, минут пять.

Так было и поздней февральской ночью перед Великим постом, когда я позвонил и стал ждать.

Наконец из ночного леса вылетел "неш" 28-го года выпуска, торфяно-бурый, как шевелюра Майка. Машина и водитель, с одышкой, хрипом и присвистом, непринужденно, легко и плавно вкатились во двор; я сбежал по ступеням под безлунное, блещущее звездами небо, в ночь, когда дождь для разнообразия решил не идти.

Сквозь окно машины я вперился в царивший внутри кромешный мрак: приборная доска много лет как угасла.

– Майк?

– Кто же еще, - послышался доверительный шепоток.
– Славный теплый вечерок, не правда ли?

Термометр показывал сорок по Фаренгейту, но Майк никогда не бывал южнее Типперари; погода - штука относительная.

– Славный теплый вечерок.
– Я сел на переднее сиденье и с силой захлопнул истошно визжащую дверцу, так что из нее посыпалась ржавчина. Иначе нельзя.

– Ну как жизнь, Майк?

– Гм, - машина покатила по ухабам лесной дороги, - здоровье в порядке. Чего еще желать, если завтра Пост?

– Пост, - задумчиво повторил я.
– А в чем ты откажешь себе на время Поста, Майк?

– Я вот подумываю, - тут вдруг Майк затянулся сигаретой, и розовая морщинистая маска его лица проступила сквозь дым, - не бросить ли эту дурную привычку? Обходится как золотая коронка, а легкие забивает, просто жуть. Это ж какой убыток, если прикинуть, за год. Так что ты не увидишь у меня в зубах этой отравы за все время Поста, а там, - кто знает?
– глядишь, и совсем брошу.

– Браво!
– воскликнул я, некурящий.

– Вот и я себе говорю "браво", - просипел Майк, щурясь от дыма.

– Желаю удачи.

– Это не помешает, - прошептал Майк, - когда имеешь дело с такой разорительной привычкой.

И мы устремились вперед, уверенно управляя машиной и обдуманно балансируя, в объезд торфяной низины, сквозь туман в Дублин, запросто проделывая тридцать одну милю в час.

Простите, если повторяюсь: таких осторожных водителей, как Майк, не сыскать в целом свете, даже в самой что ни на есть трезвой, крохотной, тихой, источающей мед и молоко стране.