Чтение онлайн

Так, возьму вот эту, но не слишком быстро.

Когда Полин живот ощутил леденящую тяжесть стеклянного донышка, ее тетушка высказала всеобщее мнение, заявив:

– Не разбей ничего там, давай мы тебе поможем.

– О, спасибо, сама справлюсь! А вот и тыквенный компот! Помогает при запорах. Я спать не могу! – прокричала Полина весело, слыша, что тетушка от удивления выпустила чашку из рук.

Невезучая, она не могла найти даже кулька посреди банок и запасов чая. День жаркий – полностью расстегнув блузку, Полина потихоньку увела себя в охапку с пузырем в сторону лестницы. И вот, расстояние от кухни оказалось достаточным. Раскрасневшаяся Полина только этого и ждала. Она знала – теперь уже справилась с миссией, вроде бы оставшись вне веских подозрений у домашних.

Как он этого добился?

Чего теперь она добивается? В комнате Полина не находила себе места от нетерпения. Сжавшись в комочек, сидела на балконе с видом на реку. Тревожней обычного, но более задумчивая, повзрослевшая за полдня по воле судеб. Думала, что из гаража она выбежала немного другим человеком – более сильным, но все еще трусила. Думала о том, как можно так охренеть, другого слова она не могла подобрать. С каждой минутой девушка все больше уходила в мысли, изредка поправляя сережку на аккуратной мочке уха. Мечты несли ее с требуемой силой и даже больше. Полина представляла как она и мужчина, которого она подобрала у дороги, гуляют, держась за руки по краю речки. Он всегда пытается обнять ее. Она всегда уклоняется на ее же счастье. Дальше кино. И череда хороших ресторанов, смутно мечтавшаяся ей. Пробное сближение душ через разговоры. Свежие цветы. Лига комплиментов. Как она и ожидала после всех приятных приключений, он предлагает ей прогуляться в ЗАГС.

Пакет со всем скарбом лежал под столом на всякий случай прикрытый диванной подушкой. Ближе к пяти она больше не могла терпеть и вышла с балкона. Слезла по карнизу, увитому плющом. Полина была уже на пороге гаража, когда поймала себя на том, что улыбается и быстренько поспешила придать лицу самое серьезное выражение.

– Как ты вошла? Я думал, что заперт. Хромцов приподнялся на локтях, пытаясь вспомнить когда он в последний раз засыпал в шмотках, но так и не смог.

По дороге к гаражу Полина испытывала легкое беспокойство, подумывая о той задачке с лечением, которую ей предстояло выполнить. Но когда она вновь увидела его, это беспокойство переросло в такое жуткое волнение, что дрожь пошла по телу и зашумело в ушах. Недавний дух страдания и мучений, Дима не имел ничего общего с тем, что она ожидала увидеть. Он был уже отнюдь не обморочным и гораздо моложе, чем ей показалось там, под рябиной. Умное лицо, больше упрямая, чем унылая линия челюстей, энергия в глазах – все выдавало в ее госте очевидный прилив сил. Даже сейчас, в минуту болезни, тело его излучало внушительность. Возможно поэтому широкие плечи в пиджаке, так как она их запомнила, без одежды показались Полине еще шире.

Но теперь лоска нет: стерт четырехполосным шоссе где-то в двенадцать дня. Вместо традиционных для лета сланцев и маек, с утра он был с головы до ног одет во все неброское строгое. За исключением рубашки, которая была когда-то такой белоснежной, что наверно казалось светящейся на фоне серых брюк и серого пиджака. Ныне наизнанку вывернутая, рубашка валялась рядом с полочкой на полу, скучавшая по шуму деловых переговоров. Затворив за собой дверь, Полина подумала, что Дима похож на большего серого волка, оказавшегося в распоряжении каких-то неповоротливых глупых охотников.

Стукнув пакетом о пол, девушка отпустила дыхание, которое невольно затаила, разглядывая мужчину в слабом мерцании лампочки, и этот тихий звук заставил его резко вскинуть голову. Глаза его сузились то ли от неудовольствия, то ли от нетерпения:

– Вернулась?

– Вернулась.

– Не боишься?

– Боюсь.

– Не пожалеешь?

– Не пожалею.

Хромцов вздернул бровь:

– Ты принесла то, что я просил?

Чувствуя неудобство оттого, что прячется в тени двери, подсматривая за ним, Полина выпалила первое, что пришло в голову:

– Первый раз ворую для мужчины водку. Э-э… у меня нет такого призвания.

Более тупой фразы невозможно было придумать, подумала она. Лучше не вызывать разговоров – но как же ей тогда было его узнать?

– Нашла меня в том капкане. Теперь нашла водку. – Хромцов встал, пряча улыбку, говоря да ее аккуратному носику и да ее острым худым коленкам. – Умница. Я знал, что ты справишься. Дитя практичное и отважное.

Полину поразили две вещи одновременно. Первое – его голос, после сна приобретший совершенно необычную звучность – богатую бархатистостью, глубокую, низкую. И второе – Дима считал ее подростком и потому старался держать себя отстраненно, дабы к его основным страданиям дополнительно не примешивались мучительные терзания совести. От этого сочетания она вдруг ощутила странные мурашки вдоль спины.

– Ты потом забинтуешь? – спросил он, заканчивая распечатывать бутылку.

– Забинтуешь? – тупо повторила она.

– Я имею в виду бинт и мою руку, – сухо сказал он.

– О… да, я не возражаю, – выйдя из задумчивости, торопливо заверила она. У Полины сложилось впечатление, что Дима ждал ее здесь в надежде спокойно насладиться алкоголем. Согласно непоколебимой мужской логике, для него весь смысл был не в девушке, вернее не только в девушке, больше в том, чтобы одним махом опрокинуть содержимое из отпотевшей бутылки, до этого почивавшей в морозной кладовке. И если бы она сказала, что у нее слишком слабый желудок для обработки всяких ран, он скоро бы повернулся и ушел, чем стал бы ее уговаривать, оттягивая себе это удовольствие.

Прямо за дверью, в паре метров от раскладного столика, рядом с которым они стояли, раздался чей-то смех, затем удаляющаяся болтовня и Полина непроизвольно повернулась, выхватив взглядом в круге света кровь, еще сочившуюся из раны. И неожиданно мысль о том, что Дима уйдет и ничего не оставит в памяти об этом дне кроме пережитой боли и унижений, показалась Полине совершенно немыслимой.

– Сколько боли они тебе причинили… Выздоровеешь. Обязательно выздоровеешь. Еще позовешь сыграть в волейбол. Выжмем из мячика что можно… Неприлично громкое поведение отдельных обитателей пляжа вызвало небольшую краску стыда у нее на щеках, и когда Полина снова повернулась к нему, то увидела, что он внимательно изучает ее – руки в карманах, полный невозмутимости; уже поднял рубашку, готовый зажать ее зубами, такими же белыми.

– А ты не слишком маленькая чтобы гулять со мной? Бедный папаша, – подразнил Хромцов, имея в виду неведомого отца Полины. Едва заметным наклоном головы указал на стол, где стояла бутылка. – Хватит этой ерунды. Просто плесни.

В ее семье считалось хорошим тоном слушаться старших. И она послушалась. Обхватила бутылку за длинную шею, приподняла над раскрытой раной, скользнула по плечу жидкостью. Легонько пробежалась пальчиками по мгновенно вздувшимся на плече мускулам, в качестве поддержки погладила сжатые в кулак пальцы, на котором от напряжения проступили вены. Когда же она перестала лить, ей показалось, что Дима сейчас снова упадет, что их встреча должна была произойти в иных обстоятельствах, без дикости и против воли почувствовала себя ужасно виноватой. Полина хотела было придумать какую-нибудь шуточку, отвлекающий от шока маневр, но фантазировать не любила и тем более не могла сейчас – от беззвучной агонии, свидетелем которой она только что стала, слегка кружилась голова.

Для первого раза она неплохо промыла рану.

Юные девушки теперь напористее чем когда-то. Чем когда либо.

Если она не права и наглеет, поправьте.

– Между прочим, я не такой уж ребенок. Мне семнадцать. И десять месяцев, – с трудом выговорила она.

И сказала это с такой искренней обидой, что приходивший в себя Хромцов не смог сдержать улыбку. Он вынул рубашку из зубов, уже уверенный, что не издаст вопля на который сбежится пол пляжа. Мотнул головой и невольно оглянулся на девушку. Суставами пальцев его рука прилегла к ее нежной коже – он посмел погладить ее по щеке.

Ее растерянность.

Его объяснение. С отблесками чего-то пережитого. Обшарпанного. Сложного.

Нет, им вряд ли гулять вместе – слишком невероятно.

Она кинулась было к дверям, но он перехватил ее на бегу.

Позже Дима выглядел еще более умиротворенным. И разговаривал с такой добродушной снисходительностью, что Полина с трудом верила в эпизод с погоней за ней в слабом сиянии гаражного освещения. В темноте она еще ни от кого не убегала. Тем более, молча. И следующая мысль: почему он медлил? Не поймал сразу же? Так интересней? Притягательнее?