Чтение онлайн

Цыц!
– прикрикнул я шутливо.
– Будешь плохо себя вести - вычеркну тебя из истории!

У тебя мания величия.

Это у вас мания моего величия. Вези меня... вези меня к Аленке, мой грустный товарищ.

А вдруг у нее Кирилл?

Тогда у нее будет выбор. Женщинам надо давать выбор.

И мы рванули. В дороге я пил коньяк, а Бурый закусывал конфетами.

Ах, какие у Алены черные глаза И густые черные ресницы...

Когда «пежо» остановилось у ее подъезда и Бурый выклю­чил мотор, я не стал выходить. Я сидел без движений, уста­вившись в сумрак за окном. Молчал. И Бурый молчал.

В двух шагах, за стеклом плавно покачивались длинные ветви плакучей ивы. Тишину разрывал младенческий плач влюбленных котов. Я опустил боковое стекло и, отломив кон­чик сигареты, закурил.

Кир ее замуж зовет, - сказал Бурый.

У Кира хороший вкус, - равнодушно ответил я.

Кир ее любит.

Ну, правильно.

А ты?
– спросил он.

Я ответил очень медленно и тихо, словно вслушиваясь в каждую букву произносимых слов:

– А я... а я... никого не люблю...

Бурый многозначительно вздохнул за меня.

У тебя с ней был роман?

Роман? Да нет... так, пару зарисовок к рассказу...

Ты шутишь?

Бурый, когда я шучу - смешно.

Докурив, я щелчком отправил горящий окурок, дугой, в темноту.

От выпитого стало жарко. И жалко стало себя. До кома в горле.

Жалость - отвратительное чувство, жалость к себе - еще и унизительна.

– Отвези-ка ты меня в гостиницу, дружище.

Он повернул ключ. Машина зарычала, коты затихли...

Отчего у тебя музыки нет? Едем как в танке!

Я могу спеть.

Представляю себе.

Он заорал:

«Пахнет наволочка свежей! Где-то капает вода-а-а. Пла-ащ в углу висит...» Я замахал руками:

Нет, Бурый, только не это! У меня слабая нервная систе­ма, я спрыгну на ходу!

«Просто в доме не наточены ножи-и!»

Он и рулить принялся в неуловимый такт своего воя, ко­торый у него песней зовется.

Автомобиль катил по дороге зигзагами. Я смеялся так, что у меня выпала пломба.

Глава двадцать девятая

По дороге в театр

Сегодня в театре собрание. Посвященное закрытию сезо­на. Лето.

Звоню Бурому. (Когда Бурый на основной работе и вокруг него люди, он отвечает на мобильные звонки словами: «Да, мама». Это позволяет ему отвечать на вызов даже во время важнейших совещаний. Все понимают, мама - это святое.

Любящий сын вызывает симпатию. И насмешки.

Но Бурый считает, что: «Пусть начальство будет прини­мать меня за маминого сыночка, чем за разгильдяя».)

Да, мама.

Сынок, - говорю, - что с машиной?

Чинят.

Ты лаконичен. Встретимся на собрании, сына.

Нырнув в нутро метро, трясусь в вагоне восемь станций.

Читаю новую книгу. Злюсь на себя за то, что вновь купил неиз­вестного автора. По выходу из метро швыряю книгу в первую попавшуюся урну. Очередное дерьмо в твердом переплете.

Раньше я все свои книги кому-нибудь дарил. Чаще всего Седому. Куплю книгу, прочту и отдаю Жене. За десять лет он собрал довольно дорогую внушительную библиотеку.

Однажды он мне на день рождения подарил «Письма Пушкина», которые я презентовал ему полгода назад.

– Отличный подарок!
– поблагодарил я.

– Тебе, правда, нравится?

– Конечно! Тем паче я его сам выбирал...

И вот шагаю в театр. Встречаю бывшего студийца. Как его зовут - вылетело из головы.

– Привет, Леня.

– Привет, - говорю.

Как дела?

Нормально. Дай сигарету.

Я не курю, - радуется он.

Ты ж курил.

Я бросил.

И у тебя появились веснушки, - замечаю я.

От того, что я бросил курить?

Нет, из-за солнца.

А где твои?

Веснушки?!

Сигареты.

А-а, у меня их никогда не было.

Веснушек?

Сигарет.

Понятно.

Ну, ладно, - говорю.
– Вот и поболтали.

Постой! Что нового в театре?

В театре всегда все по-старому.

Ты спешишь?

Ты меня утомил.

Мы полминуты говорили.

И тем не менее.

А о чем мне с ним говорить? Я даже имени его не помню. Единственная точка соприкосновения - в прошлом.

Шагаю дальше. Ярко светит солнце. От асфальта пышет жаром.

Меня догоняет Шурбин. Поравнявшись со мной, здорова­ется и тут же заявляет:

– Мне кажется глупым каждый день здороваться. Все эти привет-пока - кому они нужны?! Ох и жара!

Я, глянув на него искоса, говорю:

Все из-за веса. Тебе нужно бегать по утрам.

Он, смахнув капли пота с лица, отвечает:

Я бегаю по утрам... За пивом. У-ух!

Ради него я сбавляю темп.

Идем не спеша. Вразвалочку. Шурбин сообщает:

А я Солованову бутылку водки проиграл. Поспорил с ним, что он не сумеет выучить роль Хлопуши за ночь. Это бы­ло попросту невозможно. Легче было сделать омлет из яиц Фаберже! Но он это сделал!

Омлет?

Выучил роль.

Нонсенс.

Что такое - нонсенс?

Это когда глухонемой покупает себе диск караоке.

Нет, это как раз парадокс.

– А тебе, я смотрю, палец в рот не клади.

– Не только палец.

Навстречу нам плывет, как лебедь белая, стройная краси­вая блондинка лет двадцати. На ней футболка с изображени­ем Че Гевары. При ходьбе ее груди ритмично колышутся, и кажется, что кубинский революционер нервно жмурится.

Мы оба, словно сговорившись, останавливаемся.

Она проходит мимо, обдав пахучим ароматом, и Шурбин ей вслед восхищенно восклицает:

Эх, а кто-то же имеет такую красоту!

Услышав его, она оборачивается:

Имеет! Такой же балбес, как и ты.

И мы возобновляем свой прерванный путь.

– Акунин признался, что женщина, которая матерится, -сексуальна.

Откуда ты это высосал, - спрашиваю.

Прочел интервью в журнале «Афиша».