Чтение онлайн

Лиз Карпентер, пресс-секретарь Линдона Джонсона, которая не всегда безоговорочно восхищалась Джеки, говорила: «Я всей душой одобряю то, что она сделала для искусства. Она положила начало театральным постановкам, субсидируемым Белым домом, в частности, была поставлена пьеса “Наш город” (Our Town) Торнтона Уайлдера. Он был тогда еще жив и приехал на премьеру, но она все равно не появилась. Леди Бёрд никогда бы себе такого не позволила, сидела бы в первом ряду. Торнтон Уайлдер сказал, что миссис Кеннеди стала для искусств своеобразным маяком, и это правда. Наша страна не привыкла субсидировать искусство, а Джеки очень много сделала, чтобы переломить такую ситуацию…»

Именно по инициативе Джеки Огаста Хекшера назначили в 1961 году на должность «специального советника по вопросам искусства». Присутствие Хекшера в Белом доме обеспечивало официальную поддержку его художественным проектам, причем не только в области живописи, балета, оперы и театра, но «всей художественной жизненной среды нации, где важную роль играли архитектура и градостроительство».

И все же, вспоминал Хекшер, Джеки выступала «во всем этом как фигура несколько противоречивая. В первую очередь ей хотелось посвятить себя семье и детям, но, с другой стороны, она сознавала, что для страны все больше становится воплощением культурных интересов. Порой она отдалялась, словно не желая слишком уж включаться во все эти проекты. У простых же американцев складывалось впечатление, что миссис Кеннеди занята каждую минуту и делает для искусства невероятно много. Но миссис Кеннеди отнюдь не собиралась каждую свою минуту отдавать развитию и поддержке искусств. Она предпочитала с отменным вкусом сделать что-то одно, что послужит огромным стимулом… Мы (я тесно сотрудничал с Тиш Болдридж) постоянно старались заставить миссис Кеннеди делать то, чего она делать не хотела, – принимать кого-то в Белом доме или приглашать полезных людей на ужин; она только отмахивалась, ссылаясь на занятость, или говорила, что сейчас ей не до официальных приемов и т. д. Помню, я расстроился, когда наконец уговорил миссис Кеннеди пригласить в Белый дом группу поэтов, которые собрались в Вашингтоне на съезд в Библиотеке конгресса; она согласилась, но тут грянул Карибский кризис, и встречу отменили. Я всегда сожалел об упущенной возможности, ведь как было бы замечательно, если бы мы могли сказать, что в тот день, когда президент столкнулся с величайшим кризисом в жизни нации, Белый дом принимал ведущих американских поэтов… В то самое время, когда миссис Кеннеди отменила встречу с поэтами, в газетах появились фотографии Хрущева, который за кулисами московского оперного театра приветствует американских певцов…».

Характерно, что Джеки говорила Хекшеру: «Мистер Хекшер, я сделаю для искусства все, что захотите». Затем, что не менее характерно, она добавляла: «Но, разумеется, я не смогу слишком надолго отлучаться от детей и не смогу слишком часто присутствовать на культурных мероприятиях». После чего с улыбкой роняла: «В конце концов, я же не миссис Рузвельт». Тиш, по словам Хекшера, всегда горела энтузиазмом, «но ее постоянно щелкали по носу… Тиш делилась с миссис Кеннеди какой-нибудь идеей, а та в ответ писала на ее предложении решительное “нет”». Как Джеки рассказывала Кей Хелли, она ненавидела всякие комитеты и публичные акции, даже когда речь шла об искусстве.

Джеки и Джон вместе с Биллом Уолтоном с самого начала участвовали в проекте сохранения и реставрации площади Лафайет. В первую же неделю своего президентства Джон поручил Уолтону изучить проект, доставшийся от прежней администрации и ожидавший решения. Проект предполагал снос старинных домов на площади Лафайет и строительство на их месте новых правительственных зданий. «Планы показались мне крайне непривлекательными, – вспоминал Уолтон, – я показал их Джеки, и она согласилась, что такая архитектура вблизи Белого дома нам не нужна». По его словам, Джеки сыграла ключевую роль в сохранении площади: «Она твердила: “Пока не пущены в ход бульдозеры, будем воевать и не сдадимся”. И она вправду не сдавалась…» Президент тоже очень заинтересовался. «Это был его любимый проект, – говорил Уолтон. – Летом я привез ему в Хайаннис макет площади и набор бумажных фасадов в разных стилях, он сел на пол и начал их примерять к макету, с большим увлечением, а Джеки смеялась, что мы как маленькие. Позднее она как-то раз застала нас за таким занятием у него в спальне [в Белом доме]. Вообще-то он собирался вздремнуть, а потому встретил меня в пижаме, было около половины третьего. Меня пустили, поскольку с проектом назрел очередной кризис и надо было срочно принять решение. Мы сидели прямо на полу возле макета, Джеки сходила за фотоаппаратом, сфотографировала нас и после прислала мне снимок с надписью “Президент и Царь”, поскольку газеты прозвали меня Царем площади Лафайет».

Как и со всем в Вашингтоне, возникли сложности политического толка. «Проблема оказалась весьма трудной, – вспоминал Уолтон. – Конгресс выдвинул конкретные требования касательно рабочих площадей, которые необходимо вписать в это пространство. Архитекторы считали задачу неразрешимой, если сохранить здания, выходящие на парк. Но Джеки твердо заявила: “Нет. Пока не пущены в ход бульдозеры, я этого не позволю”. Так что мы снова и снова заворачивали архитекторов, пока президент лично не попросил Джека Уорнека заняться этим проектом».

Джек Уорнек, сын другого знаменитого архитектора, Джона Карла Уорнека, работал в Сан-Франциско и попал в поле зрения Джона еще как футболист года в команде Стэнфорда. «Наша команда поразила всех, – вспоминал Уорнек, – ведь годом раньше мы проиграли все матчи… Но, к его [Кеннеди] удивлению, мы переломили ситуацию и в этом году не имели ни одного поражения, выиграли и Розовую чашу, став таким образом чемпионами страны». Впервые они встретились в 1956 году, когда Джон участвовал в кампании в поддержку Эдлая Стивенсона на Западном побережье. Пол Фэй организовал Джону свидание, и Уорнек служил прикрытием. Как он вспоминает, «мне было велено привести красивую девушку для Джека, на свидание вслепую, поскольку он хотел с кем-нибудь развлечься».

В марте 1962 года Уорнек случайно оказался в Вашингтоне. «Я позвонил Реду [Фэю], который тогда был заместителем министра ВМФ, и он сказал, что устраивает вечеринку, и спросил, не хочу ли я повидаться с Джеком [Кеннеди]. Я с радостью согласился и отправился в Белый дом. Фэй и парни с торпедного катера сидели в Овальном кабинете, травили мужские анекдоты, а я с дамами находился в большой гостиной, тут вошел Джек со всей компанией, окинул взглядом дам, потом увидел меня и подошел: “Розовая Чаша, а ты какого черта тут делаешь?”»

Они поболтали несколько минут, а следующим вечером Кеннеди за ужином спросил у Фэя: «Чем занимается Розовая Чаша?» Фэй ответил, что Уорнек успешный архитектор. Президент подумал немного, потом сказал: «Пусть он зайдет ко мне завтра в половине десятого. Джеки очень расстроена из-за планов нового здания на площади Лафайет. По ее ощущению, то, что они проектируют, уничтожит красоту и историческое очарование этого места, и я с нею согласен».

«Джеки уехала в Индию, – вспоминал Уорнек. – Они постоянно сообща работали над проектом с тех пор, как он стал президентом… Джеки уехала, но отправила письмо в УСОН [Управление служб общего назначения], которое я обнаружил только двадцать лет спустя. Она резко писала, что президент США допустил ошибку, а его друг Билл Уолтон одобрил план и тоже не прав. Джеки стояла насмерть».

«У меня огромная архитектурная проблема, – сказал Джон. – Позвони Биллу Уолтону, он тебе все расскажет».

«Так Уорнек и сделал, – вспоминал Уолтон. – Я провел с ним два или три дня, он детально вникал в суть проблемы, потом заперся в кабинете, а через несколько дней пришел с идеей, которая легла в основу того, что мы сейчас воплощаем. Президент был в восторге. Идея отвечала всем его требованиям; мы получали нужные рабочие площади и сохраняли старинные здания. Сам Уорнек назвал свое решение “новой концепцией контекстуального дизайна”. Он взял за образец лондонские площади со скверами в центре: чтобы получить необходимое пространство, разместил новые здания позади старых, не трогая эти последние. Уорнек уже садился в самолет, чтобы лететь домой на Западное побережье, когда ему позвонил приятель-архитектор из УСОН: “Что, черт побери, произошло сегодня в Белом доме?” Я ответил: “Президент спросил у меня совета, и я его дал”. На что приятель сказал: “Президенту не нужны советы, ему нужно, чтобы ты занялся этим”. И я пулей выскочил из самолета».

Джеки заключила крепкий союз с Бернардом Л. Бутеном, которого Кеннеди назначил начальником УСОН и который поэтому, как ответственный за все общественные работы, был центральной фигурой в ее планах касательно Вашингтона. «Я уверена, Белый дом должен стать примером бережного сохранения нашей истории, – говорила она ему. – Мы сейчас думаем о сохранении старинных построек вроде Маунт-Вернона и сносим все, созданное в XIX веке, в ближайшие сто лет от них ничего не останется, одни только стекляшки небоскребов…» Она не только твердо заявила Бутену, что президент сделал ошибку, согласившись с планами Билла Уолтона насчет площади Лафайета, но обрисовала, как ей самой видятся площадь и ее окружение. Не забыла она и давнего недруга, Джорджа Стюарта, архитектора Капитолия, чей срок на этом посту истекал, и она считала, что его необходимо заменить. Он уже сломал не одно симпатичное старинное здание вблизи Капитолия, так что вся надежда на Бутена, иначе Стюарт снесет оставшиеся старинные постройки, чтобы расширить Библиотеку конгресса. Новый архитектор Капитолия, говорила Джеки, должен иметь основательную архитектурную подготовку и быть сторонником сохранения старины, и под секретом она может предложить несколько кандидатур.

Позднее в тот же год Уорнек познакомился с Джеки. На ужине с танцами в британском посольстве он пробился к ней, тронул за плечо и сказал: «“У нас с вами назначена завтра встреча, не хотите ли потанцевать?” На следующий день перед поездкой в Нью-Йорк она зашла посмотреть все наши макеты. Приняла эстафету от президента. Мы сразу получили ее одобрение, и потом она устроила для меня очень милый ужин в семейном крыле. Это было в конце шестьдесят второго. Отныне я бывал на всех вечеринках. Очутился в самом сердце Камелота».