Чтение онлайн

К концу сентября 1962 года в Карибском регионе медленно назревал вооруженный конфликт между США и Советским Союзом. В течение следующего месяца этот кризис привел мир на грань ядерной войны. Изначально Кеннеди считал, что сможет нейтрализовать Кастро и Че Гевару, не применяя военную силу, любыми средствами, вероятно вплоть до убийства. Теперь он думал о военном вторжении, не догадываясь, что Хрущев намерен защищать Кубу с помощью ядерных ракет. 29 августа самолет-разведчик ВВС США засек на острове восемь почти полностью смонтированных пусковых комплексов ракет «земля – воздух». 4 сентября Кеннеди выступил с предупреждением, а на следующий день была объявлена мобилизация 15 тысяч резервистов. И все же он до конца не верил в агрессивные намерения русских; но 14 октября еще один самолет-шпион сфотографировал ракеты куда большего размера, на сей раз это были баллистические ракеты средней дальности, способные нести ядерное оружие и достичь территории США.

В 9 утра 16 октября Макджордж Банди сообщил президенту эту новость. Кеннеди провел в этот день два секретных совещания, а вечером вместе с Джеки отправился к Олсопам на прощальный ужин по случаю отъезда Чарлза Болена в Париж, где ему предстояло возглавить посольство США. По словам Олсопа, он впервые «видел Кеннеди в мрачной задумчивости». Поздоровавшись с хозяевами, он тотчас увел Болена, одного из ведущих советологов и потому осведомленного о кризисе, в сад и что-то долго и горячо с ним обсуждал. За ужином Кеннеди не проронил почти ни слова, по-прежнему пребывая в задумчивости. После ужина Олсоп вышел с мужчинами в сад, где им подали напитки: «Разговор свернул на историю и непредвиденные обстоятельства… Кеннеди вдруг обвел нас взглядом и спокойно произнес: “Конечно, если говорить о случайностях в истории, надо учитывать и что есть большая вероятность, что в ближайшие десять лет грянет ядерная война”». В течение нескольких следующих дней секретные совещания Чрезвычайного комитета продолжались, но президент, по соображениям безопасности, в целом придерживался обычного распорядка дня. После утреннего совещания в пятницу 19 октября он поехал по предвыборным делам в Кливленд, Спрингфилд, Иллинойс и Чикаго. Джеки забрала детей и свекра в Глен-Ору. К полудню субботы 20 октября Кеннеди вернулся в Белый дом, Бобби срочно вызвал его на очередное совещание, чтобы обсудить дальнейшие действия и президентское заявление по поводу кризиса. Кеннеди балансировал между «голубями» и «ястребами» и в итоге принял решение о морской блокаде Кубы, а также потребовал от Хрущева убрать ракеты, пригрозив в случае отказа Хрущева нанести удар с воздуха. Хотя крупнейшие газеты в воскресенье 21 октября уделили первоочередное внимание нападению Китая на Индию, журналисты, как сказал президенту Сэлинджер, вскоре пронюхают про кубинский кризис.

В тот же день Джон велел жене возвращаться с детьми в город. Дэвид Ормсби-Гор вспоминал: «Он хотел, чтобы Джеки и дети были рядом, пока он принимает все эти ужасные решения». Этим утром Джон вызвал к себе и его, и после секретного заседания кабинета они вдвоем обсуждали кризис и ждали приезда Джеки, которая появилась около половины второго. Вечером Ормсби-Горы вновь прибыли в Белый дом на ужин, вместе со своими гостями – герцогиней Девонширской и Робином Дуглас-Хьюмом. За столом о кризисе никто не упоминал. Кеннеди, с их невероятным самообладанием, не выказывали ни малейших признаков напряжения. Джон, несмотря на взволнованность и постоянные телефонные звонки, вел беседу в обычной своей манере, «задавая множество вопросов об интересных ему людях… их поведении, мотивах и тайных амбициях и мысленно складывая все эти мелочи в мозаичную картину». Дуглас-Хьюму Джеки показалась «более напряженной». Как она объяснила ему на другой день, «она отлично понимала, какое давление испытывает президент, но не могла тогда говорить об этом».

В понедельник в 7 вечера президент обратился к американскому народу, который до сих пор не подозревал, что вправду находится на грани ядерной войны, и призвал СССР «отвести мир от бездны уничтожения». Советские корабли с ракетами на борту шли на Кубу, и флот США начал операцию по морской блокаде острова, намереваясь остановить русских. Никогда еще опасность войны не была так велика.

Джон не обсуждал с женой проблему кризиса. По словам Сьюзан Мэри Олсоп, Джеки «на этой неделе пришлось несладко, я знаю об этом от нашего близкого друга, Майка Форрестола, который был тогда одним из младших помощников в Белом доме… Уже после кризиса я спросила у Майка: “Как вы там выдержали эту неделю?” И он ответил: “Да ничего, выдержали, только мне было ужасно жаль Джеки”. – “О, почему?” – спросила я. “Потому что ей никто ничего не говорил, – сказал он. – Изредка я сталкивался с ней, когда она печально бродила по коридорам, и она спрашивала, что нового. Я, конечно, мог кое-что ей рассказать. Но вообще никто даже не трудился разъяснить ей, в чем дело”. По-моему, президент не хотел об этом говорить… Наверное, предпочитал выпить бокальчик мартини, перекусить, послушать сплетни, узнать, чем занимались дети, и все такое…»

Во вторник 23 октября Джеки пришлось отменить ужин на двадцать пять персон по случаю прибытия махараджи Джайпура и его супруги, хотя, судя по журналам спецслужб, ужин в Белом доме все же состоялся, на четырнадцать персон; в частности, присутствовали махараджа с супругой, Бенно и Николь Грациани, Дэвид Ормсби-Гор и Чарли Бартлетт. Около полуночи Николь Грациани приготовила для всех омлет. «Джон взял ее за руку, – вспоминал Бенно Грациани, – и сказал: “Знаешь, завтра может начаться война…”»

Двадцать четыре часа спустя, в четверг, в два часа ночи, Кеннеди получил от Хрущева гневное письмо на четырех страницах. Советские корабли продвигались к Кубе. Напряженность нарастала в течение еще нескольких дней, до воскресенья 28 октября, когда Хрущев согласился демонтировать ракеты в обмен на гарантии, что США не станут вторгаться на Кубу. Ормсби-Гор, непосредственно наблюдавший, как президент действует в кризисной ситуации, считал, что это был звездный час Кеннеди: «На этой неделе он отличился. Мне кажется, все, кто работал с ним бок о бок, прониклись восхищением; он не падал духом, принимал решения именно тогда, когда они были необходимы, выслушивал огромное количество противоречивых мнений и в итоге предлагал то, что все находили абсолютно правильным».

Все это время Джон-младший лежал с температурой под сорок, но Джеки, сохраняя присутствие духа, не стала обременять мужа еще и этой неприятностью. В четверг 25 октября, в один из самых скверных дней, Джеки продолжала работать по своему графику. Утром заходили на бокал вина махараджа и махарани Джайпура, днем она пригласила Робина Дуглас-Хьюма присутствовать на съемках для канала NBC, который готовил программу о новом Национальном культурном центре; к этому проекту они с Джоном проявляли особый интерес, а деньги на него помогала собрать Джанет Окинклосс. Дуглас-Хьюм застал Джеки в окружении софитов, распределительных ящиков, кабелей и целой бригады техников. «Внешне она казалась спокойной, полной достоинства первой леди, островком сдержанной, обаятельной уравновешенности в джунглях технического хаоса, – писал он. – Но про себя посмеивалась… из-за ее реплик в мою сторону во время съемок я с трудом сохранял серьезность… Как и ее муж, Джеки пресекала дифирамбы по своему адресу». После чая Каролина притащила громадную полую тыкву и попросила Дуглас-Хьюма вырезать на ней лицо – для вечеринок по случаю Хэллоуина на будущей неделе. Когда Джеки фотографировала парочку, расположившуюся на полу, вошел президент и тут же включился в забаву. Дуглас-Хьюма пригласили остаться на ужин, но прежде Джеки строго-настрого запретила ему произносить при муже слово «Куба». После ужина, в перерывах между срочными телефонными переговорами, Кеннеди с сигарой в руке рассуждал обо всем на свете, например «о том, как лорд Бивербрук руководит своими газетами, как Фрэнк Синатра ухаживает за женщинами и почему в журнале Queen опубликован снимок модели (Селии Хаммонд), лежащей на белой медвежьей шкуре и сосущей большой палец». О кризисе он словом не обмолвился, разве только задумчиво упомянул об отношении русских к венским переговорам: «Это все равно что говорить с людьми, которые всю жизнь провели в подвале…» Около десяти вечера Кеннеди пошел спать, чуть позже появившись в пижаме и пожелав cпокойной ночи.

В первый же ноябрьский уик-энд Джеки вместе с Ли, которая все это время находилась в Белом доме, уехала в Глен-Ору. С ними туда отправились Джанет Окинклосс и Робин Дуглас-Хьюм. Поездка была связана с последним проектом Джеки – собственным домом в Виргинии, поскольку владелица Глен-Оры, миссис Тартье, отказалась продлить аренду. Поместье присмотрел для Джеки Пол Фаут, называлось оно Атока, но Джеки переименовала его в Уэксфорд, чтобы порадовать Джека (Кеннеди были родом из одноименного ирландского графства). Впрочем, тщетно, Джеку Атока/Уэксфорд не нравилась, и он никогда не чувствовал себя там как дома… В ноябре 1962 года произошла серьезнейшая битва за бюджет. Смета на ремонт, меблировку и декор нового дома не прибавила Уэксфорду привлекательности в глазах Джека, сюда прибавились и расходы на Глен-Ору, так как миссис Тартье вполне оправданно требовала вернуть дому первоначальный вид. Джек предпочел бы Кэмп-Дэвид с его изумительными горными видами, где в этом году он, Джеки и дети провели День независимости. Уэксфорд, окруженный виргинскими лесами, его не привлекал.

А вот Джеки Атока нравилась. Дом был очень похож на дом Чарли Уайтхауса, одноэтажный, с двумя флигелями и большой террасой по фасаду, откуда открывался вид на деревья внизу и голубые холмы поодаль. Там имелось три спальни, две детские, комната для няни и две комнаты для прислуги. Рядом располагался большой пруд, где дети могли купаться и удить рыбу; кроме того, Джеки задумала сад, не требующий особого ухода… В мае все будет готово, сказала Джеки Пеллам 8 апреля 1963 года, и 24 апреля, по возвращении из Флориды, она перевезет мебель. Под неусыпным надзором мужа, желая хоть на чем-то сэкономить, она попросила Клейборна Пелла найти кого-нибудь, кто арендует поместье с июня. «Прошлым летом мы сдали Глен-Ору и выручили четыреста долларов», – сказала она Пеллам.

1962 год закончился для Джеки на привычной приятной ноте. Новый год Кеннеди встретили, по обыкновению, у Райтсманов в Палм-Бич, где присутствовали как минимум шесть женщин из списка самых элегантных знаменитостей: сама Джеки, Ли, Джейн Райтсман, Глория Гиннесс, Марелла Аньелли и Николь Альфан, жена французского посла в Вашингтоне.

Для Джеки, отдыхающей в Палм-Бич, 1963 год все-таки обещал стать самым лучшим. Первого января вместе с мужем и Ли она плыла на яхте вдоль побережья Флориды к военно-морской базе Форт-Уэрт, где они сошли на берег и пообедали в Vanderbilt. Остаток недели они в основном крейсировали на «Милашке Фице» по океану, за компанию с Ли, Питером Лоуфордом и другими друзьями, а также навещали палм-бичских приятелей вроде Эрла Смита. У Джеки были все причины испытывать удовлетворение. Ее проект реставрации Белого дома успешно продвигается и к концу года будет завершен; она спасла площадь Лафайет, положив начало реставрации старинных городских центров, которая продлится несколько следующих лет. Новый дом в Виргинии к маю будет готов. Но самое главное – Джеки узнала, что снова беременна.

Казалось, все под контролем. Белый дом ее больше не тревожил, она намеревалась отдохнуть и развлечься в ожидании малыша. 8 января она с Джоном и Каролиной вернулась на вертолете в Вашингтон. Два дня спустя, сидя в гостиной и диктуя что-то Мэри Галлахер, она вдруг как бы невзначай спросила: «Мэри, как вы считаете, я уже сделала достаточно на посту первой леди?» Вопрос был риторический, и секретарь, догадывавшаяся о беременности Джеки, ответила, как и ожидалось, что миссис Кеннеди сделала больше чем достаточно и теперь может делать только то, о чем попросит мистер президент. Затем Джеки вызвала Тиш и велела отменить публичные мероприятия, кроме самых важных, сославшись на то, что мало видит детей и как первая леди уже сделала достаточно. Она сосредоточилась на детях и домашних делах, лично составляла меню для Каролины и Джона, следила, чтобы они питались разнообразно, учила помощницу экономки готовить правильный дайкири (они с Джоном всегда перед ужином пили аперитив) и добавила несколько блюд в репертуар шеф-повара – с прошлой осени Джон опять страдал желудочными недомоганиями и сидел на строгой диете.

Вместе с Ли она посетила несколько важных мероприятий – выступление президента с ежегодным посланием конгрессу «О положении страны», ужин по случаю второй годовщины инаугурации и прием, который обошелся в тысячу долларов на каждого из приглашенных, ужин в честь вице-президента и других высокопоставленных чиновников в Белом доме и частные ужины, которые устраивали Диллоны и Рузвельты, затем сестры вместе с Джоном вылетели в Нью-Йорк и целую неделю ходили по магазинам, галереям и театрам. Втроем они поужинали в ресторане Le Pavillon, после чего пошли посмотреть постановку британской сатиры «За гранью» (Beyond the Fringe), а также побывали на благотворительном вечере, организованном Стивом Смитом и его женой. Стас Радзивилл и Чак Сполдинг присоединились к ним за неспешным воскресным обедом, а 11 февраля Джон, Джеки и Каролина вернулись в Вашингтон, где принимали президента Венесуэлы и короля Бельгии; Джеки планировала провести последний уик-энд в Глен-Оре и проконтролировать ситуацию в Уэксфорде.

В Глен-Ору Джеки вернулась со смешанными чувствами: отделка дома, арендованного на два года, была пустой тратой денег. Президент имел причины сердиться на жену за расточительство, но простил ее, даже когда она выложила кругленькую сумму за две картины, которые приобрела в Нью-Йорке как запоздалый подарок к Рождеству. В конце марта Джон снова дал Мэри Галлахер распоряжение показать Джеки «последние суммы на покупку одежды», но она просмотрела гроссбух, не сказав ни слова, а вечером опять уехала в Нью-Йорк и устроила набег на магазины. Мэри Галлахер вздыхала: «Я понимала, вскоре эта сцена повторится снова…»

«Мы совершенно закрутились, – писала Тиш своей подруге Клэр Бут Люс 8 января 1963 года. – То открытие сессии конгресса, то “Мону Лизу” привезли из Франции, вдобавок куча официальных визитов из всех известных и неведомых стран!» 4 июня Тиш покидала Белый дом. Как она писала миссис Люс, Кеннеди поняли причины ее ухода, в том числе «желание ПОКОНЧИТЬ С БЕДНОСТЬЮ. Я никогда не забуду этот уникальный опыт… и очень тронута, что смогла внести свой скромный вклад в историю, пусть маленький, но тем не менее принесший мне огромное удовлетворение! Я любила Кеннеди всем сердцем – и с течением времени мое уважение и любовь только возрастали».

Это письмо Тиш к подруге опровергает домыслы, что Джеки ее уволила. Она признаёт, что Джеки порой сердилась, когда она забрасывала ее докладными записками, пытаясь заставить делать то, что Джеки делать не хотела, но она восхищалась первой леди: «Она замечательно со всем управлялась – с домом, с прислугой, со спецагентами, с горничной, могла похвалить за правильно сделанную работу, была добра и вежлива, но всегда держала дистанцию». Прощальная вечеринка в честь Тиш состоялась 27 мая в Китайской комнате, играл флотский оркестр, а Джеки сама сочинила на музыку песни «До свидания, Рим» (Arrivederci Roma) другие слова – «До свидания, Летиция» и исполнила вместе со всем персоналом. Джеки очень высоко оценила работу, проделанную Тиш; она осталась в фаворе у Кеннеди и получила работу в Чикаго, в одной из кеннедевских фирм.

На месте секретаря по связям с общественностью Летицию Болдридж сменила Нэнси Таккерман, подруга нью-йоркского детства Джеки и соседка по комнате в Фармингтоне. Нэнси, целиком и полностью преданная подруге, стала самоотверженным буфером, защищающим Джеки от окружающего мира. Работала она спокойно, не в пример Тиш, которая вечно носилась словно ураган. Как в шутку сказала Тиш, «Джеки ввела Нэнси анестетик». У Нэнси, писал старший церемониймейстер Дж. Б. Уэст, «было одно неоспоримое преимущество – дружба с миссис Кеннеди. Она знала все слабости первой леди, знала, как вести себя в той или иной ситуации, знала, что надо сообщить наверх и когда, что обсуждать и какие темы лучше обойти стороной. Иногда, выслушав предложение Нэнси, миссис Кеннеди просто отмахивалась: “Нэнси, я не хочу”. И больше это не обсуждалось».

Кто-то из родни Джеки вспоминал: «Нэнси была рабыней Джеки»; и действительно, Нэнси посвятила всю свою жизнь подруге, оставалась с ней до конца и так и не вышла замуж. «Однажды я спросил, – вспоминал Джон Фэрчайлд, – почему она никуда не ходит, не живет своей жизнью, почему ставит себя в положение рабыни, какое будущее ее ожидает. Но она не ответила».

Когда Джеки предложила ей работу в Белом доме, Нэнси возразила, что не имеет необходимой подготовки. Однако Джеки считала, что это не проблема. «Работа очень простая, – сказала она, – большей частью даже не работа, а развлечение».

«Я-то никогда не считала эту работу простой, – рассказывала Таккерман, – но Джеки всячески старалась сделать ее повеселее. И было весело, когда она переодевалась, чтобы ее не узнали, и мы устраивали вылазку за ворота Белого дома, без сопровождения. Или когда в Вашингтон прилетел дирижабль и мы, пользуясь случаем, взяли Каролину и Джона прокатиться над сельской виргинской округой, а секретной службе только и оставалось ехать за дирижаблем на машине, петляя по дорогам на головокружительной скорости».

Первой важной задачей Нэнси стала организация приема в честь короля Афганистана, а Джеки со своей стороны постаралась, чтобы дебют подруги, с фейерверком на Южной лужайке, запомнился надолго. Тем вечером Джек Кеннеди распорядился сократить время на фейерверк, и в итоге все петарды, рассчитанные на восемь минут, запустили за четыре – с ошеломляющим эффектом. Первый залп прогремел с такой силой, что охрана президента и короля бросилась прикрывать их, испугавшись, что это бомба, а в Белый дом весь вечер названивали вашингтонцы с вопросами, что это было – бомба или крушение самолета. На следующий день в прессе появились восторженные отзывы об организации приема, о Нэнси и о фейерверках, про афганского короля упомянули лишь вскользь. «Вот видишь, Нэнси, – сказала Джеки, – ты обскакала короля Афганистана». Таккерман прокомментировала так: «Она меня похвалила, хотя похвалы заслуживала она, а не я, – типичный дружеский жест».