Чтение онлайн

Спешите, спешите, художники, к своим мольбертам! Возьмите графит или уголь, всмотритесь еще раз позорче в мое лицо, но прежде чем сделать первый штрих, постарайтесь прочувствовать всю, так сказать, ответственность момента: вы приступаете к портрету ЧЕСТНОГО ТРУЖЕНИКА, на плечах которого и держится наш мир: безумный, погрязший во грехе, готовый вот-вот рухнуть...

Лучше всего, полагаю, изобразить меня выглядывающим из кабины чекера, колеса которого оторвались от мостовой и который воспарил на крыльях безупречной моей нравственности -- над Мэдисон или Парк-авеню, над запрудившей тротуар толпой отрицательных персонажей.

Пусть всякий, кто взглянет на эту картину, без труда опознает в толпе и обманувшего меня китайца, и полисмена, записавшего меня в уголовные преступники, и синьору в белых чулочках, и всех недостойных моих пассажиров: и шпионку, и самодовольную проститутку, и развратников всех мастей; и, конечно же, сквалыгу-старушку, которой я возвратил ее вставные челюсти: раскаявшуюся, опустившуюся на колени и вымаливающую у "святого кэбби" прощение...

И только одна подробность чуть-чуть смущает меня. Описывая свой длинный-длинный день таксиста, арендующего кэб (день, который еще далеко не закончен), я рассказал все в точности, как оно и было: и про жестокие условия аренды, и про то, как в поте лица добывает "водила"-арендатор каждый свой доллар;

и про то, как, мечтая облегчить свою участь, открыл я "золотоносную жилу", а если о чем-то и умолчал, то всего лишь о какой-то пустяковой подробности, ни с какой стороны меня не характеризующей; о том, что с утра до полуночи (как и в предыдущие дни и месяцы, как и в последовавшие за ними годы) непрерывно и неутомимо оскорблял я сотни людей только потому, что они -- черные!..

Они стояли (и сегодня стоят), подзывая такси, на каждом перекрестке. Особенно много их становилось в часы "пик", но мой кэб проезжал мимо. За пятнадцать часов в моем чекере побывало сорок с лишним пассажиров; а сколько из них было черных? Ни одного!

Могу сказать, положа руку на сердце: никакого проявления расизма в этом не было. Я делал то же самое, что и многие цветные таксисты. Мы избегали не людей с черной кожей, а опасной для кэбби поездки в "джунгли": в Южный Бронкс, в Браунсвиль, в Ист Нью-Йорк; мы избегали клиентов, которые не платят чаевых...

Правдив ли такой ответ?

Безусловно. Но и это -- не полная правда.

Игнорируя черных, я вспоминал пацанов, которые облили меня водой и швырнули в мой кэб камнем; вспоминал свою поездку с черным солдатом в Джамайку и элегантную молодую мать семейства, которое я однажды вез после рок-концерта -- в дом со швейцаром на Двадцать пятой улице возле Лексингтон-авеню. Когда я сделал замечание ее сыну, облокотившемуся на полуоткрытое стекло (подросток мог повредить механизм, поднимающий и опускающий стекло), эта мамаша, наглотавшаяся дыма марихуаны, -- плюнула мне в лицо...

Она не попала. Смачный плевок распластался на стекле, но вытирать его потом и со стекла было не очень приятно. Скажите:

ну, что я должен был сделать? Плюнуть в ответ? Позвать полицию?.. Я наказал хамку так, что она до конца своих дней запомнила мою месть -- уехал, не получив денег...

Однако же, все эти воспоминания, которыми я себя распалял, были опять-таки правдой однобокой... Как-то очень ловко отгонял я от себя мысли о черном кэбби, который всего-то несколько часов назад отмазал меня от скандала у отеля "Американа", куда я привез багаж из "Хилтона". Не всплыл почему-то в моей памяти и другой негр-таксист, который сказал мне: "Поезжай за мной!" после того, как я под скрежет зубов "забытого папы" пошел на разворот прямо перед носом его кэба у ангара TWA... Ни единой доброй мысли в связи с черными не промелькнуло в моей голове, пока я делал вид, что не замечаю их, и так продолжалось до самой полуночи...

А когда пробила полночь, в тебе проснулась совесть?

Нет, это было не так и совесть тут не при чем... 2.

Разделавшись с кошелкой, отъехав от "Манхеттен Хаус", я не чувствовал себя ни раздавленным, ни обделенным судьбой. Я оставался тем, кем и был всю свою жизнь, что в России, что в Америке: беззаботным, веселым нищим! Тормознув у первой же попавшейся телефонной будки, раздумывал я: звонить или не звонить жене; да и деньги нужно было пересчитать; и тут привязалась ко мне черная девушка с виолончелью: пожалуйста да пожалуйста, отвезите меня домой...

– - Куда?

– - Сто восемнадцатая и Лексингтон.

– - Не могу, -- сказал я.
– - Моя смена кончилась, я должен возвращаться в Бруклин...

Только этого мне не хватало: ехать ночью в восточный, самый опасный Гарлем. Вне зависимости от того, сообщили сегодня о том газеты или не сообщили, в восточном Гарлеме каждый Божий день с неотвратимостью захода солнца грабят бандюги беспечных, заехавших туда таксистов. Недели две назад на стоянке в "Ла-Гвардии" черный кэбби показывал мне изуродованный свой палец, с которого ночной пассажир -- "братишка" -- с мясом!
– - сорвал серебряный перстень, а потом еще бил таксиста револьвером по голове за то, что беспрекословно отданная выручка составляла всего двадцать восемь долларов...

К счастью, девушка с виолончелью так обиделась на меня, что объясняться с ней не пришлось. Она отвернулась и высматривала такси на Третьей авеню, а я тем временем считал деньги.

День выдался неудачный, и за пятнадцать часов сделал я всего сто двадцать семь долларов; но это означало, что на сегодня с хозяйкой чекера я в расчете, что сожженный за день бензин оплачен, а штраф за остановку возле авиакасс покрыт... Правда, для себя я не заработал покамест и по два доллара в час; но не могу сказать, что эта мысль камнем давила на грудь!.. Какой там "камень"? Сто двадцать семь долларов -- ведь это же был для меня рекорд! Еще ни разу не зашибал я в течение одного дня такой суммы! Более того: если вспомнить, сколько времени, сил и нервов угробил я попусту (как и вчера, как и позавчера) -- на идиотскую "охоту" за пассажирами в аэропорты, -становилось ясно, что свой рекорд я запросто сумею повторить и завтра, и послезавтра, причем для этого нужно только одно: задушить в себе нелепый азарт выискивания чемоданов. Если я буду брать всех клиентов подряд (или, как говорят старые кэбби, "подметать улицу"), сегодняшний рекорд станет ежедневной моей нормой. Три дня в неделю я буду работать на хозяйку, а три -- на себя. И даже в связи с повесткой в уголовный суд не чувствовал я себя подавленным, ибо, поостыв и спокойно во всем разобравшись, принял самое простое и самое разумное решение: поскольку я ни в чем не виноват, то мне вообще незачем являться на суд. А повестку, дрянную эту бумажонку, надо просто порвать и выбросить! Ну, что -- самое худшее -- могут сделать за неявку в суд порядочному человеку, который ничего такого не сделал? Ну, отберут таксистские права. И слава Богу! Жена будет счастлива... 3.

Монету в автомат я уже опустил, а набрать номер не решался. Звонить нужно было раньше, а теперь неизвестно ведь: волнуется ли жена, бродит ли по квартире, не находя себе места, или -- уснула? Может, мой звонок вместо того, чтобы успокоить -- разбудит ее?

– - Неужели нельзя истратить на меня пять минут вашего драгоценного времени?!
– - снова пристала ко мне черная виолончелистка.

– - Нет, нельзя!
– - отрубил я. И поехал работать: пока открыты улицы, пока деньги -- текут...

– - Большое спасибо, сэр!
– - вдогонку крикнула девушка. Кисло мне от ее иронии.

Но что это: на протяжении чуть ли не десяти кварталов Ист-Сайда, навстречу мне не поднялась ни одна рука. Странно. Ведь только что и десяти метров нельзя было проехать спокойно: меня рвали на части. Я свернул на Парк-авеню, она была пуста.

Огромный город уснул внезапно, как заигравшийся ребенок. Я проверил Пятую авеню: свободные такси катили по ней сплошным потоком. Пассажиров не было. Ни белых, ни черных. Вон, у здания Библиотеки мужская фигура -- не подняла руку, нет, лишь шагнула к краю тротуара, и сразу к ней -- один кэб наперерез другому...

Ночная гонка трудней и рискованней утренней, но меня словно кто-то подзуживал: я д о л ж е н выиграть хотя бы одного пассажира!

Безлюден был Центральный вокзал, безлюдна Мэдисон-авеню. Часы показывали 12:20. На поиски клиента я положил себе десять минут. Найду, не найду -- в 12:30 я уезжаю домой.

Я пересек Манхеттен по Сорок второй улице -- безрезультатно. Отель "Тьюдор" тоже уснул; спали танцульки и ресторанчики на Первой авеню...

Еще десять минут. Дополнительных. Теперь уже точно -- последних!... 4.