Женщина в жизни великих и знаменитых людей
Шрифт:
Тяжело отразился этот новый удар на чувствительной душе чуткого поэта. Он сделался пессимистом. Вся жизнь перед ним как бы задернулась темной завесой. Солнце исчезло. Кругом навис мрак. Он стал отвергать добро как идею, считая его отрицательным элементом и возводя зло в основу мироздания. «Только зло, — говорит он, — бывает чисто и без примеси добра. Добро всегда смешивается со злом. Крайнее добро производит зло. Крайнее зло не делает добра». Полное отчаяние, без протеста, без стремления проникнуть в тайну вечности, — вот удел мыслящего существа. «Хорошо и полезно, — говорит он, — не иметь никакой надежды; надо в особенности надежду уничтожить в человеческом сердце. Тихое отчаяние без содроганий злобы и без упрека небу — сама мудрость. Отчего мы покоряемся всему, кроме незнания тайн вечности? Благодаря надежде, которая есть источник всех наших низостей… О, Боже, над головой я чувствую тяжесть осуждения, которому всегда подвергаюсь, но, подвергаясь заключению, не знаю своей вины и суда. Я плету солому, чтобы забыть… Земля возмущена несправедливостями творения, она притворяется от страха… но втайне она возмущается… Когда появляется человек, восстающий против Бога, мир его принимает и любит. Бог с гордостью смотрел на знаменитого юношу На земле; но этот юноша был очень несчастлив и умертвил себя шпагой. Бог сказал ему: „Зачем разрушил ты свое тело?“ Он отвечал: „Для того, чтобы Тебя огорчить и наказать“».
Крайний пессимизм, вызванный разочарованием в том, что составляло радость жизни поэта, — в любви к женщине, находил некоторый противовес в его стоицизме, но он от этого не перестал быть крайним. Великий в сознании ничтожества всего окружающего, он в себе самом нашел достаточно бодрости для того, чтобы глядеть в лицо миру и проникающему его злу, и невольно думал о другой женщине, о «Далиле» — символе женского коварства. В эти именно грустные минуты вылилось из-под его пера чудное стихотворение «Гнев Самсона», в котором устами библейского героя поэт оплакивает собственное горе и горе всего человечества, обреченного страдать вследствие женского коварства.
Прекрасна Далила, Тяжелые косы по плечам скользят, Как сеть золотая, к ногам ниспадая. Она, как пантера, гибка, молодая, И очи ее наслажденье сулят, И молит о нем отуманенный взгляд, Где искрится втайне огонь сладострастья. На стройных руках золотые запястья, И кольца при каждом движеньи звенят, И перси ее, где блестят амулеты, Сирийскою тканью стыдливо одеты. [89]89
Пер. О. Чюминой.
Не такова ли была и Дорваль? Не таковы ли и все женщины?
В присутствии Бога во все времена Идет роковая борьба повсеместно, И мужа с душою правдивой и честной Всегда побеждает с лукавством жена. Не с первых ли дней до мгновенья развязки Томится он жаждою неги и ласки, Впервые проникшей во все существо, Когда у груди согревала его И нежила мать! Безотчетно тоскуя, Какая бы цель ни ждала впереди, — Он грезит всегда теплотою груди, Мечтает о жгучем огне поцелуя, О ласках с зарею, о волнах кудрей, О шепоте нежном во мраке ночей… Его на пути, безотчетно тревожа, Преследуют всюду видения ложа, — И с этою жаждой любви без границ Стремится он в сети коварных блудниц. И чем он сильнее и духом, и телом, — Тем гибнет вернее: чем глубже река, Тем более зыбь на волнах велика. Борьба человеку явилась уделом; Когда же от ужасов вечной войны Он жаждет забвенья в объятьях жены, — Тогда начинается втайне другая Меж ним и меж нею борьба роковая, В разгаре лобзаний ведется она, Губя беспощадно и разум, и силу, — И в каждой жене он находит Далилу.Отсюда до ненависти и презрения к женщинам вообще — всего один шаг.
В объятиях страсти всегда холодна, Она не знакома с любовным недугом И в этом, смеясь, сознается подругам. Ей страшен бывает ее властелин, Он груб и берет от нее наслажденье, Но дать не умеет его ни один. Жене драгоценней, чем все украшенья, — Победа над сильным: где кровь пролита, Там ярче сияет ее красота. И та, от которой мы жизнь получаем, Чьи первые ласки нам кажутся раем, И сердце свое мы кому отдаем, — Нам стала врагом в ослепленье своем. И дальше — этот вопль измученной души: О, Господи! Веленья твои Свершил я и черпал в безумной любви Мою изумлявшего смертного силу. О, Боже, Ты с нею меня рассуди! Заснувшая мирно на этой груди, В упорстве и злобе, для нас непонятной, Она предавала меня троекратно И трижды притворные слезы лила, Которыми злобы укрыть не могла, Сверкавшей во взоре холодном и лживом. И я, сокрушавший колонны, бывало, Измучен я духом, и тело устало: Печали, гнетущей мне душу давно, Не в силах выдерживать дольше оно! Все лучшее в жизни делить со змеею, Которая вьется, своей чешуею Влачася в грязи и на солнце блестя! Нечистое сердцем, больное дитя! Себя ослепляя, стараться не видеть, Не знать, — и кипучего гнева не выдать, В святилище сердца его схороня, Покуда, как тлевшая искра огня, Не вспыхнет он сразу зловещим пожаром. Довольно! Склоняю главу под ударом, И гостем желанным здесь явится тот, Кто с вестью о смерти к Самсону придет.Но наконец кара разразилась. Потрясены мощные колонны руками обманутого и ослепленного героя, и своды храма похоронили под собой и заклятых врагов, и их алтари, и бессильных богов, и самое Далилу, виновницу общего несчастья. Поэт торжествует, и, вспоминая раны собственного сердца, он, как бог мести, восклицает:
О, если бы кара постигла такая Измену, надевшую маску любви, Когда, опьяненные негой свиданий, В минуты безумных и лживых лобзаний Мы ей открываем все тайны свои!Недаром Виньи проповедовал молчание как высший признак силы:
A voir ce que I'ont fut sur terre et ce qu'on laisse, Seul le silence est grand, tout le reste est faiblesse. [90]Поль Верлен
Вместе с Верленом [91] , одним из типичнейших представителей новейшей французской поэзии, мы вступаем в ту сферу отношений между женщинами и поэтами, где нет ничего идеального, где все грубо, площадно и отдает животными инстинктами, но где тем не менее поэзия все-таки нашла себе питательную почву и взошла чудным цветком, как всходят иногда чудные цветки на мусорных ямах.
90
Когда подумаешь, чем ты был на земле и что ты на ней покинул, — одно только молчание величественно, а все остальное — доказательство слабости.
91
Paul Verlaine. «Confessions». Paris. — Сh. Donos. — «Verlaine Intime». Paris. 1898. Emile Zola. (Der Seitgeist. Beiblatt zum «Berliner Tageblatt», 31 января 1898 г. (К сожалению, оригинала у нас под руками нет).
Была пора, когда французские поэты любили искренне и свято. Культ страсти, нашедший самые благородные рыцарские формы во Франции, выражался в пламенных порывах, полных стыдливости и целомудрия. Это было в доброе старое время, когда праздность и развращенность составляли достояние одних только высших сфер. Франция тогда еще не была страной бесплодной борьбы; Париж тогда еще не был Вавилоном. Но годы шли. Ядовитые пары разврата, исходя из роскошных дворцов, начали мало-помалу распространяться по французскому обществу. Любовь стала терять свой поэтический характер и сводиться к культу половых отношений. Появился Бодлер с его поэзией грязи и распутства. За ним потянулись другие обитатели французского Олимпа, — все эти Роллина, Барресы — имя же им легион, — потянулись со своими разбитыми или надтреснутыми лирами, струны которых могли издавать только жалобные умирающие звуки. Поэзия сделалась мантией для прикрытия греха. Сорваны были девственные покровы с красоты, позорно предано осмеянию целомудрие. Поэты начали грезить о неестественных страстях и воспевать преступные вожделения. И в то время когда Бодлер с жаром описывал бесплодные ночи, проведенные в объятиях чахоточных проституток, отцы отечества тревожно подсчитывали все уменьшающееся и уменьшающееся население Франции, с ужасом предвидя наступление поры, когда некому будет возвращать ей Эльзас-Лотарингию…
Верлен — один из видных представителей этой грустной полосы французской поэзии. Разбитый, усталый, с опустошенным сердцем и высохшим умом, он мог только в редкие минуты душевного просветления думать о счастливой заре человечества, когда люди жили в раю безгрешности, только по временам срывая яблоко премудрости по непреложному велению рока!.. В остальное же время мысли его носились в сфере других чувств и влечений. Сын больного века, он с молоком матери всосал в себя пагубную страсть и чрезмерную чувственность и знал уже любовь, когда ему было всего пять лет. Усерднее биографы записали этот момент из жизни Верлена со всеми подробностями, не понимая, что этим обнаруживают только собственную испорченность. Хотя девушка, в которую он был влюблен (звали ее Матильдой), и насчитывала всего шестую весну, тем не менее они с ученым видом знатоков описывают ее волосы, глаза, рот и, как, например, Доно, приходят в умиление, рассказывая, что влюбленные целовались взасос. Дети всегда играли вместе, но никогда не ссорились. Жители Меца (Верлен родился в этом городе, который в то время — в 1849 году — был еще французским) называли их Павлом и Виргинией, Дафнисом и Хлоей. Нашелся даже какой-то полковник Нил, который стал принимать участие в их играх и примирять «влюбленных» во время их случайных размолвок тем, что заставлял их бесконечно целоваться…
Мы не знаем в точности женщин, с которыми Верлен встречался вплоть до женитьбы, но зато знаем, что жизнь поэта в это время была исполнена бурь и пороков, не исключая пьянства — недостатка, от которого поэт не отрешился до конца дней своих. Он пил немилосердно, отыскивая в парах абсента элементы вдохновения, и когда в 1870 году встретился с Матильдой Сиври, сделавшейся вскоре после того его женой, он уже представлял собой отвратительную почву, на которой могло взрасти все, кроме истинного чувства и возвышенной любви. В первое время, впрочем, он как будто переродился и написал целый ряд глубоко прочувствованных стихотворений, соединенных потом в книгу под названием «La bonne chanson», Под влиянием чистой девушки в нем даже заглохла страсть к водке. Но когда первые порывы страсти прошли, все вернулось к прежнему состоянию. Верлен опять начал пить. Пошли сцены, и в результате — бегство жены. Бедную женщину, конечно, уговорили вернуться, но какая жизнь ожидала ее под кровом мужа, для которого только жизнь наизнанку представляла некоторый интерес! Достаточно сказать, что у нее появилась вскоре соперница в лице… Артюра Рембо! Этот молодой поэт, имя которого получило впоследствии большую известность, близко сошелся с Верленом, несмотря на большую разницу в летах, и начал вести с ним самую беспутную жизнь. Жена слишком скоро заметила, каковы отношения между ее мужем и молодым бродягой, и всеми силами старалась положить им конец; но это повело только к тому, что Верлен стал удаляться от жены и еще более сближаться с молодым другом. Впоследствии он не постыдился написать предисловие к возмутительному роману Аржи «Содом», в котором описывается со всеми романтическими подробностями отвратительная связь между двумя мужчинами.
Удивительно, однако, что преступная связь с Рембо имела для Верлена и для его поэтической деятельности положительную сторону. В одно прекрасное время молодой друг заявляет поэту, что покидает его. Дело происходило на улице, и пьяный Верлен, еле державшийся на ногах, не долго думая, выхватывает револьвер и стреляет в Рембо. Тот бросается вперед, Верлен за ним, стреляет еще раз, но опять промахивается. В конце концов он арестован, предан суду и приговорен к заключению в тюрьму на два года. Тяжело ему было расстаться с бурной жизнью, но пришлось подчиниться. Вдруг он узнает в тюрьме, что просьба жены о разрешении ей жить отдельно от мужа удовлетворена судом. В порыве отчаяния он зовет к себе священника, которому заявляет, что с ним произошла чрезвычайная перемена, он вернулся к религии. И, чтобы убедить священника, он заставляет его читать Св. Писание и излагает ему на исповеди все свое прошлое. Это была страшная исповедь. Сам Верлен признается, что священник спросил его: «Не были ли вы также и с животными?» Тем не менее перемена произошла вдруг, в одну минуту, и, что более всего странно, оказалась вполне искренней, и следствием этого явился сборник удивительных по глубине религиозного чувства стихотворений «Мудрость», в которых пьяный, преступный, развратный Верлен действительно является кающимся грешником, но поднимающимся в минуты вдохновения до высших пределов благоговения и экстаза.