Чтение онлайн

Но она сдержала свое слово. На следующий день она позвала к себе мадам Дюшатель. Почти материнским тоном она выставила ей на вид всю неосторожность ее поведения, предупреждала, насколько легко она может этим самым повредить своей репутации, говорила ей, что она молода и неопытна и многое другое. Но мадам Дюшатель осталась холодна и не обнаружила ни малейшего волнения. Гордо и высокомерно она отрицала все, в чем императрица упрекала ее. И несмотря на то, что она знала, что всему двору известна ее история, она не выказала ни смущения, ни подавленности и сохраняла более чем когда-либо свой гордый вид. А император, казалось, совсем позабыл о своей возлюбленной. Теперь он почти никогда не разговаривал с ней. Может быть, он стыдился, что на этот раз любовь, которая, как он утверждал, не была создана для него, так долго держала его в плену?

С течением времени, однако, Жозефина стала спокойнее. Наполеон усыновил ее Евгения, и этот факт казался ей достаточно надежной гарантией для ее положения императрицы. Ревнивые опасения, что какая-нибудь более молодая женщина подарит ему наследника, стали меньше терзать ее. И когда она убедилась, что такой человек, как Наполеон, не имеет ни времени, ни свойств натуры, чтобы отдаваться серьезной любви, она стала ему прощать все мимолетные увлечения в уверенности, что она всегда будет первая и единственная в его сердце. Даже она как будто покровительствовала отношениям своего мужа к некоторым молодым докладчицам и чтицам, или, во всяком случае, она уже не чувствовала ни ревности, ни обиды. На этот счет она составила себе свою собственную философию и покорилась своей судьбе. Что она сама когда-то изменяла Наполеону, это ей никогда не приходило в голову. Ведь всем нам свойственно судить с большим снисхождением наши собственные слабости и ошибки.

Наполеон, смотря по настроению, иногда рассказывал ей о своих связях, и никогда она не проявляла по этому поводу неудовольствия. Когда после битвы при Аустерлице он снова встретился с мадам Дюшатель, Жозефина уже больше не проявляла ревности или по крайней мере умела владеть собой. Она обращалась со своей соперницей, как со всеми придворными дамами, любезно и дружески. Впрочем сами отношения Наполеона к мадам Дюшатель в 1806 году носили весьма мимолетный характер, так что почти оставались незаметными для окружающих. Роль фаворитки была закончена навсегда. Женщины при дворе Наполеона должны были властвовать только своей красотой. Как только они претендовали быть для великого человека больше, чем только женщины, он немедленно расставался с ними.

Несмотря на это, мадам Дюшатель была одной из немногих, оставшихся верными раненому льву. Во время Ста дней она украшала его двор своей красотой, своей грацией и изяществом и была в числе глубоко и искренно опечаленных, когда император был принужден покинуть навсегда Францию и поселиться на пустынной скале среди океана.

Итальянские женщины, кроме того времени, когда Наполеон так глубоко и страстно любил Жозефину, всегда имели для него особенно притягательную силу. Джузеппина Грассини, миланский соловей, была не единственной, привлекшей к себе взоры императора. Правда, когда-то хорошенькая мадам Висконти напрасно пускала в ход все чары своего кокетства, чтобы завербовать генерала Бонапарта в армию своих поклонников, и должна была в конце концов утешиться глубокой и искренней любовью Бертье; но это было опять-таки в то время, когда Наполеон любил только Жозефину. Позднее Наполеон не относился так равнодушно к прекрасным дочерям Италии, к которым стоило ему лишь протянуть руку, чтобы любая буквально лежала у его ног.

Когда в 1805 году Наполеон короновался королем Италии, все итальянские города, через которые он проезжал, наперерыв стремились отдать дань поклонения восстановителю итальянской свободы и величия. Празднества следовали одно за другим, и где только он появлялся, всюду его встречали как триумфатора. В Генуе, куда он прибыл 30 июня, он остановился в палаццо Дураццо и спал на постели Карла V. 2 июля, в день празднования присоединения Лигурийской республики к Франции, Генуя выслала к нему навстречу депутацию из прекраснейших и знатнейших гражданок. Это было величайшим знаком преклонения перед императором и королем. Но так как при выборе прекраснейших генуэзских гражданок было принято во внимание не только благородное происхождение, то среди приветственной депутации очутилась также и Карлотта Гаццани, дочь танцовщицы. Несмотря на свои тридцать два года, она была красавица из красавиц, и предками ее были сами грации.

Карлотта была высока и стройна, немного, может быть, так же, как и мадам Дюшатель, слишком худощава, но полна обворожительной грации. Ее головка, украшенная темными локонами, напоминала античные образцы римской красоты. «Ее смуглая кожа была иногда, пожалуй, слишком ярко окрашена горячим потоком ее южной крови, но черты лица были так пленительны, что изменить что-либо в ее внешности не являлось ни малейшего желания. Ее глаза были дивно хороши и выражали все, что она говорила и чувствовала. Только руки ее были, пожалуй, некрасивы, и поэтому она почти всегда носила перчатки. Зубы ее были ослепительной белизны… однако ноги были некрасивой формы». Так ее изображает Жоржетта Дюкре, племянница мадам де-Жанлис; мадемуазель Аврильон также восклицает в восхищении: «Нужно было видеть мадам Гаццани, чтобы составить себе представление об ее дивной красоте!». И многие другие женщины сходятся во мнении относительно ее красоты. Даже мадам Ремюза, которая любит больше порицать, нежели хвалить, говорит о Карлотте Гаццани: «Это была очень кроткая женщина, скорее уступчивая, нежели самолюбивая… Свои успехи у императора она отнюдь не выставляла напоказ и была чужда каких бы то ни было претензий… Она была самой красивой женщиной при дворе, где не было недостатка в красавицах. Никогда я не видела более прекрасных глаз, более тонких черт лица, более полной гармонии всей внешности!».

Наполеон увидал мадам Гаццани и пригласил ее – некоторые утверждают по совету Талейрана, другие – по совету Ремюза, – поехать с ним в Париж, где он назначил ее лектрисой Жозефины на место мадемуазель Лакост [25] . Титул «лектрисы» в применении к прекрасной генуэзке звучал еще более фантастически, чем по отношению ко всем другим, которые до и после нее прикрывались этой должностью. Не говоря уже о том, что всем этим дамам вообще не нужно было ничего читать императрице, потому что она этого не любила, мадам Гаццани была бы особенно плохая лектриса, потому что она очень слабо владела французским языком. Но императору угодно было назначить ее на эту должность: он всегда питал особое пристрастие к этого рода дамам и выбрал среди них уже трех из своих любовниц. Кроме того, официально ей был вверен надзор за драгоценностями императрицы. Неофициально ключ от шкафа, в котором хранились драгоценности, находился, конечно, у камеристки и поверенной Жозефины мадемуазель Аврильон.

Карлотта приняла свое положение при дворе беспрекословно, как и все то, что приказывал ей император. Она была одной из тех подчиненных, податливых и скромных натур, которые никогда не могут сказать нет, если другой чего-либо требует от них. Она была безусловно предана Наполеону, не испытывая, однако, к нему особенной страсти или любви; она не испытывала даже чувства тщеславия быть его любовницей и не стремилась и не умела извлечь ни малейшей выгоды из своего исключительного положения. Ее официальная должность не принесла ей никаких богатств: 500 франков месячного жалованья – вот и все. Единственное, чего она достигла, да и то только потому, что так хотел сам Наполеон, было хорошее место для ее мужа: он был назначен главным казначеем департамента Эр, – место, которое при хорошем жаловании обеспечивало еще и значительный побочный доход. Одновременно это назначение удаляло от двора мужа, который был здесь совершенно лишним, потому что здесь нужна была только его жена. С ним поступили приблизительно так же, как с капитаном Фуресом в Египте, только на этот раз с большим успехом.

Когда после возвращения Наполеона из Италии мадам Гаццани вступила в Тюильри, то на первых порах ей было очень нелегко приобрести твердое положение в придворном обществе. Ее блистательная красота, ее симпатичная, кроткая и естественная манера обращения затмевала других дам и возбуждала их зависть и недоброжелательство. Когда на официальных приемах императрицы Жозефины, на которые по приказу Наполеона были допущены также и лектрисы, несмотря на их скромное положение, она садилась рядом с какой-нибудь новоявленной герцогиней, графиней, княгиней или баронессой, они демонстративно вставали, как будто боялись запачкаться от соприкосновения с прекрасной генуэзкой, дочерью танцовщицы. Мадам де-Ларошфуко была однажды прямо в негодовании, что какая-то Гаццани имела дерзость сесть в церкви на ту же скамью, что и она.

Это продолжалось, однако, недолго, так как распространился слух об ее отношениях к императору. Талейран, которого Наполеон сделал своим поверенным, заботился о том, чтобы распространять пикантные историйки, которые время от времени ему рассказывал о себе его повелитель. Все вдруг бросились искать общества Карлотты. Ее салон, как по мановению волшебного жезла, наполнился вдруг самыми видными и знатными личностями придворного штата. Вокруг красавицы образовался кружок поклонников, которые не отходили от нее даже тогда, когда она на своем прелестном выезде четверкой отправлялась на прогулку в Булонский лес или в Елисейские поля. Маршал де-Кастеллан, один из ее наиболее преданных друзей, рассказывает, что герцог Саксен-Кобургский, впоследствии бельгийский король, был одним из наиболее ревностных посетителей общества Карлотты Гаццани. Все это не помешало, однако, «друзьям» тотчас же отхлынуть от нее, как только она перестала быть в милости у императора.

Жозефина знала об этой связи своего мужа, как и о других подобных. Однако на этот раз она закрывала на это глаза, и только в первое время, когда она, может быть, опасалась, как бы Карлотта не приобрела влияния на Наполеона, она устраивала маленькие сценки ревности. Обыкновенно император принимал прекрасную чтицу, помещение которой было устроено так, что она во всякое время могла быть к его услугам, в апартаментах, занимаемых раньше секретарем Бурьеном. Это помещение соединялось лестницей со спальней Наполеона, так что он мог вполне незаметно отправляться на свидания, а мадам Гаццани проникала туда по так называемой «черной лестнице». Иногда Наполеон посещал возлюбленную и в ее комнате.