Чтение онлайн

Что же, однако, тем временем сталось с матерью Леона? Приблизительно через год после рождения ребенка она вышла замуж за Пьера-Филиппа Ожье, пехотного поручика, уехала с ним в Испанию и в 1812 году овдовела; ее муж умер в мариенбургском госпитале в чине капитана во время обратного похода из России. Два года спустя, когда союзные войска вступили во Францию, она познакомилась с одним баварским майором, графом Карлом-Августом-Эмилем Люксбург и повенчалась с ним в Бадене, в городе Зекенгейме, 25 мая 1814 года. В течение двадцати шести лет она жила с ним в Германии и в других странах, а затем снова приехала в Париж, куда ее муж был назначен баденским посланником. Подобно всем любовницам императора, она была свидетельницей падения трона Наполеона, но, подобно немногим, видела блеск возрождения Второй Империи. Она умерла 30 января 1868 года в Париже.

А молодой граф Леон, как только достиг совершеннолетия и перед ним распахнулись двери света и полусвета, стал вести самую разгульную и расточительную жизнь. По внешности это был изящный юноша, высокий и стройный, как мать, но во всем остальном поразительно похожий на отца. У него был тот же тонко очерченный рот, та же смелая линия орлиного носа, тот же решительный взгляд, что и у Наполеона. Но Леон был денди, бездельник, неисправимый игрок, – словом, совершенно беспутный человек. Его наследственность была для него роковой. Тот деятельный дух, тот темперамент и энергия – этими качествами обладал молодой Леон несмотря на свое отвращение к работе, – все то мужество и решительность, которые он унаследовал от отца, все это было им направлено на ложный путь и к ложным целям. Он считал, что в качестве сына великого человека он имеет полное право на выдающуюся роль в обществе, не заслужив этого исключительного положения собственными силами. Воспитанный в блеске и роскоши, избалованный и захваленный с детства, он вырос окончательно испорченным человеком. Деньги не имели для него никакой цены, пока он мог разбрасывать их полными пригоршнями. Они текли у него как вода сквозь пальцы. В одну ночь он проиграл однажды 45 000 франков, а в другой раз – 16000 франков. Никаких, даже очень значительных сумм ему не хватало на его расточительную и полную приключений жизнь, которая протекала у него по большей части за кулисами театров и в будуарах дам легкого поведения. Он беспрестанно осаждал всех членов императорской семьи своими денежными требованиями, а в своих бесчисленных процессах, которые он вел со светом и даже с собственной матерью, он выказывал прямо гениальную деятельность. Наконец в 1838 году он попал за долги в тюрьму в Клиши, где он и пробыл в течение двух лет.

Но по выходе из тюрьмы жизнь Леона не стала регулярнее прежней. Его встречали в обществе самых низкопробных женщин; сам он пускался во всевозможнейшие двусмысленные предприятия и шарлатанские проделки, так что в конце концов он стал небезызвестен парижской полиции. В 1840 году в Лондоне он пытался сблизиться с принцем Луи, впоследствии императором Наполеоном III, которого он называл своим кузеном. Но так как тот не хотел его принять, то он вызвал его на дуэль. Однако английская полиция не допустила этой дуэли, которая должна была состояться в Уимблдоне. Совершенно разоренный и опустившийся, он вернулся во Францию и затеял процесс против своей матери, благополучно здравствовавшей графини Люксбург, принесший ему пенсию в 4000 франков. Позднее, когда «кузен», которого он хотел убить, сделался французским императором, он выплатил ему по завещанию его отца Наполеона I всю сумму, равнявшуюся теперь капиталу в 225 319 франков, и присоединил еще из собственных средств ренту в 6000 франков. И в благодарность за все это Наполеон III заслужил только брань и оскорбления, которыми его любезный кузен Леон награждал в печати. И все-таки второй французский император несколько раз платил его долги, всего на сумму 60 720 франков. И все эти деньги, значительные суммы для тогдашнего времени, не значили ничего в руках графа Леона. Вскоре он снова остался без копейки и снова начал осаждать своих «родственников» денежными требованиями. Один раз он потребовал 500 000 франков, в другой раз 877 670 франков и так без конца.

После падения Второй Империи Леон жил в Англии, по всей вероятности, на средства жившей там в изгнании семьи Наполеона III. В течение нескольких лет он был в связи с одной портнихой Франсуазой-Фанни Жоне, которая родила ему четверых детей. Ради этих самых детей он впоследствии женился на ней [30] .

Однако в 1875 году мы снова встречаем его во Франции, в Тулузе, в Бордо, в Туре и, наконец, в Понтуазе, где он жил в такой нищете, что не мог даже купить себе на один су табаку и должен был прежде отдать свой карманный нож, чтобы получить немного курева, которое раздобыла для него одна сострадательная служанка. Его жена, графиня Леон, нанималась на поденную работу, чтобы по крайней мере хоть не умереть с голоду. Сам Леон пытался повсюду и у всех раздобыть денег и дошел, наконец, до того, что приставал на улицах к знакомым с просьбой одолжить ему франк. Но никто не хотел оказать ему ни малейшего кредита. Заветным желанием госпожи Леон было получить от правительства табачную лавочку, но она умерла, не дождавшись исполнения своего желания, в 1899 году. Ее муж умер на восемнадцать лет раньше нее. Потомок великого императора, видевший дни его славы и могущества, утопавший в роскоши и богатстве, он умер как самый последний из бедняков 15 апреля 1881 года, не оставив своей семье даже столько, чтобы заплатить за шесть досок его последнего жилища. Поразительный по своей трагичности эпилог ко всем блестящим любовным эпизодам первого императора французов!

Кто не произносит имени этой молодой польской аристократки с известным состраданием, говоря о ней в связи с именем Наполеона? Еще и теперь на графиню Валевскую смотрят, как на жертву Минотавра, который безжалостно набросился на свою добычу и подчинил ее своей грубой силе, несмотря на все ее отчаянные мольбы, несмотря на ее ужас и слезы. Это весьма распространенное мнение обязано своим происхождением главным образом мемуарам г-жи Ремюза, которая первая пустила в ход, будто Наполеон, через посредство Мюрата, выбрал себе эту возлюбленную среди высшей польской знати, без всяких обиняков заставил привести ее к себе и предложил ей ужин, ванну и свою постель. Клевета или выдумка, – это все равно одно и то же.

При ближайшем расследовании мы убеждаемся, что знакомство императора с этой молодой женщиной, единственной, кроме Жозефины, которой он отдал больше, чем мимолетное увлечение, завязалось если не вполне идеальным, то во всяком случае не настолько грубым образом. Мы встречаемся здесь во всяком случае с чувством, какого ни раньше, ни впоследствии Наполеон не дарил женщине. Он сам впервые здесь встретился с существом, которое чувствовало как он, которое отвечало его нежности от всего бескорыстного сердца, которое было всецело предано ему и жило только им и для него. Правда, брак с эрцгерцогиней положил предел этой страсти, этой любви, не знавшей ни препятствий, ни границ, но вполне она не прекращалась никогда.

Конечно, было бы совершенно неправильно окружить начало этой связи ореолом сентиментальности. Мечтательность и чувствительность не были свойственны характеру Наполеона. Он увидел женщину, – она понравилась ему и возбудила желание обладать ею. Его первое движение было чувственность. Если он позднее открывал в избранной им женщине и душевные качества, то тогда начинало говорить и его сердце. Его натура, его темперамент требовали прежде всего обладания телом женщины. Вся идеализация, весь тот сентиментализм, которого мы, северяне, не можем избежать даже в самых банальных любовных приключениях, у него, в жилах которого текла горячая кровь его корсиканских предков, все это при начале страстного увлечения отходило на задний план и, смотря по обстоятельствам, иногда отсутствовало совершенно. Мечтательное стремление к идеальной любви было знакомо лишь Наполеону-юноше, когда он был под впечатлением чувствительных романов Руссо, когда он знал женщину только платонически, когда он любил впервые. И даже тогда его сентиментальность идет рука об руку с чувственной страстностью.

Позднее чистая чувственность все ярче и ярче выступает на первый план у этого человека, сотканного из самых разительных противоречий Но нужно принять во внимание все внешние обстоятельства, его исключительное положение среди других людей, толкавшее его скорее на чисто чувственные, нежели сентиментальные переживания. Прекраснейшие женщины бросались в объятия властелина, слава и могущество которого захватили полмира. И он брал их, как они отдавались ему. Они-то разве искали в нем души?

Перенесемся назад, ко времени польского похода Наполеона. Он был тогда в зените своего могущества. Для поляков он, употреблявший все усилия, чтобы разбудить воинственный дух народа, устраивавший им празднества, балы, концерты, дававший им прекраснейшие обещания и возбуждавший в них надежды на независимость отечества, – для поляков он был если не бог, то полубог. Он один казался им избранником провидения, способным восстановить в прежней славе и могуществе древнее польское государство. Его маршалы и генералы в глазах поляков были величайшими воинами всех времен и народов. С их помощью император французов хотел освободить поляков от тягчайшего рабства, когда-либо выпадавшего на долю народа. Он хотел вновь сделать их той гордой нацией, какой они были во времена последних польских королей. Кто знает поляков, тем известно, насколько для них жгучий вопрос гордости и чести быть независимым народом.

Поэтому радости и ликованиям не было конца, когда в январе 1807 года Наполеон со своей гвардией расположился на квартире в варшавском замке. Его офицеры и солдаты одерживали бурные победы над сердцами польских красавиц. И неужели он, их командир, их император, должен был быть исключен из участия в этих если не военных, то все же не менее славных триумфах! «Все эти польки – те же француженки», – писал он 2 декабря Жозефине уже из Позена. Какое же впечатление должен он был получить от настоящих полек в Варшаве? И однако ему пришлось пустить в ход весь талант завоевателя, чтобы выйти победителем из борьбы с гордым и чистым, но не враждебным сердцем юного, неиспорченного существа.

Это было на балу, устроенном городом Варшавой в честь французского императора, когда Наполеон в первый раз увидал графиню Валевскую. Ее нежная, белокурая красота юной восемнадцатилетней женщины [31] , почти ребенка, ее кроткие голубые глаза напомнили ему далекие дни Египта, его первую возлюбленную, тоже светловолосую, юную и свежую. Но эта здесь, в польской земле, была более благородный цветок, нежели Беллилот, дочь простой кухарки. Графиня происходила из старинного, но обедневшего рода Лещинских. Она вышла замуж за семидесятилетнего богатого графа Анастасия Колонна-Валевич-Валевского, известного всем своей строгой моралью и своей холодной, жесткой натурой. Мария Лещинская была его третьей женой и была почти на десять лет моложе самого младшего из его внуков. Она приехала с ним в Варшаву из своего поместья Валевич, где она вела почти затворнический образ жизни, для того, чтобы посмотреть на героя, в руки которого Польша намеревалась вверить свою судьбу.

Эта юная, миловидная графиня, едва, казалось, вышедшая из детского возраста, была полна неизъяснимой прелести. Ее улыбка была бесконечно привлекательна, взгляд ее фиалковых глаз был кроток и невинен, и все ее нежное, как весенний цветок, личико было обвеяно, как легким траурным флером, выражением грусти, что делало ее еще привлекательнее. Ее маленькую, но хорошо сложенную грациозную фигурку охватывало простое белое атласное платье, покрытое белым же тюлевым тюником, а на белокурых локонах не было другого украшения, кроме цветов. Среди всех блестящих, разряженных дам она казалась воплощением самой невинности и скромности.