Чтение онлайн

Эти свидания, однако, проходили с очень большими промежутками отчасти потому, что император от 1805 до 1807 года был больше в походах, а отчасти потому, что его увлечение Карлоттой, несмотря на ее выдающуюся красоту, не принадлежало к числу очень сильных. Никогда он не испытывал к ней такой могучей страсти, как, например, к мадам Дюшатель или мадам Валевской.

Однажды вечером Жозефина, подзадориваемая любопытством, пришла в спальню своего мужа и не нашла его там. Тотчас же в ней заговорили все подозрения, и она спросила Констана, где император. Камердинер ответил, что его величество занят в своем кабинете с одним министром и запретил беспокоить его чем бы то ни было; даже сама императрица не может быть допущена к нему.

– Констан, я должна пойти туда! – упрямо приказала Жозефина.

– Это невозможно. Я получил категорическое приказание не беспокоить ни в каком случае его величество, ни даже ради ее величества императрицы.

И Жозефине пришлось подчиниться. Она ушла, но уже через полчаса вернулась и снова стала настаивать на том, чтобы ее пропустили к императору. Но на этот раз ей не посчастливилось так, как в свое время с мадам Дюшатель. Однако во что бы то ни стало ей нужно было убедиться в своих предположениях. Для этой цели она, недолго задумываясь, прибегла к хитрости, а именно сказала своему мужу, что Констан выдал его секрет и сказал ей, что это был за «министр», с которым «работал» Наполеон. Но императору хитрость его Жозефины была так же хорошо известна, как и молчаливость его камердинера, и он не попался на эту удочку. Когда он ради формы привлек Констана к ответу и тот начал оправдываться, он сказал ему: «Нет, я и сам этому не поверил; я знаю вас достаточно и уверен в вашей скромности. Но плохо будет, если я открою болтунов!».

Некоторое время Жозефина косилась на свою лектрису, но этой последней недолго пришлось страдать от немилости императрицы. Жозефина вскоре убедилась, что в этой связи для нее не было никакой опасности, что Карлотта Гаццани не была женщиной, способной вытеснить ее из сердца Наполеона. Он не любил ее. Его интерес к ней был лишь минутным увлечением, в котором сердце совершенно не было затронуто; может быть, даже и чувственность при этом не играла никакой роли, а была лишь простая потребность в перемене. Для этого отрицателя любви, который, однако, больше чем кто-либо другой был предан ее культу, мадам Гаццани была не больше как предмет необходимой потребности, который в любое время был к его услугам. Карлотта была ему предана, всегда готова идти навстречу его желаниям, – словом, она была очень удобная и весьма нетребовательная любовница. Она нисколько не старалась афишировать свое положение фаворитки, подобно своей соотечественнице Джузеппине Грассини, и благодаря ей и ее такту эта связь, длившаяся два года, не была предметом обсуждения при дворе. Впрочем, и сам Наполеон во время официальных приемов не уделял больше внимания своей возлюбленной, чем всякой другой даме.

Конец 1807 года был для Карлотты Гаццани весьма плачевным. Польская графиня Валевская сумела внушить Наполеону страсть более глубокую, чем то смогла сделать прекрасная генуэзка. Уже в 1806 году он предпочел ей молодую лектрису своей сестры Каролины – мадемуазель Денюэль де-ла-Плень. Верность, конечно, не лежала в характере императора, он любил перемены. И скорее всего единственной причиной, заставившей его прекратить отношения с мадам Гаццани, было то, что она попросту надоела ему. С некоторыми женщинами он обращался, как с платьем: если оно ему не нравилось больше или было поношено, то он просто бросал его. Но в таком случае эти женщины должны были раз навсегда исчезнуть с его глаз; в очень редких случаях ему приходил каприз снова вернуться к покинутой любовнице.

Уже мадам Гаццани должна была постигнуть та же судьба, что и мадемуазель Лакост и мадам Татис, если бы добрая Жозефина не вступилась за нее. Ей стало жаль отвергнутую фаворитку, потому что она знала по собственному опыту, как больно быть отринутой. Как раз в это время слухи о разводе стали приобретать все больше вероятности. И когда Наполеон однажды стремительно вошел в ее комнату со словами: «Я не хочу больше видеть у вас мадам Гаццани, она должна моментально уехать назад в Италию», императрица ответила кротко, но с оттенком плохо скрытого упрека: «Вы же знаете, мой друг, что лучшее средство не видеть ее никогда, это оставить ее у меня. Мы будем плакать вместе, потому что мы понимаем друг друга». На это Наполеон не нашел ничего возразить, и Карлотта осталась.

Однако если Жозефина воображала, что прекрасная генуэзка страдала от крушения своих отношений с императором, то она очень ошибалась. Карлотта чувствовала по отношению к Наполеону только боязливое и преданное уважение. Для нее он был император, господин, которому нельзя возражать, если он приказывает. И она скоро утешилась своими поклонниками, в которых никогда не было недостатка у красивой и симпатичной женщины. Молодой граф Пурталес вскоре занял место, оставшееся вакантным после Наполеона; чтобы положить конец этой связи, его женили впоследствии на мадемуазель де-Кастеллан.

Однако в тот день, когда Карлотта Гаццани перестала быть фавориткой, из ее салона так же быстро исчезли, как и появились, все те блестящие офицеры и дипломаты, прекрасные дамы и льстецы, которые, когда она была в милости, всячески окружали ее. Только небольшое число действительно искренних друзей осталось ей верным, и в том числе императрица Жозефина. Она осыпала ее благодеяниями и знаками отличия. После развода мадам Гаццани последовала за ней в Мальмезон и в Наварру. Карлотта на таком же фантастическом основании, как и Беллилот, называла себя баронессой Брентано-Гаццани, и у нее вдруг очутился фамильный герб, более великолепный, чем у самого Наполеона.

Но империя стояла уже не на прочном основании. Трон, который Наполеон мановением своей шпаги воздвиг на развалинах революции, начал шататься и в 1814 году рухнул окончательно. Наполеон был вынужден променять большую, прекрасную Францию на маленький остров Эльбу. Затем вновь настали дни ликования и радости возвращения. Над Европой вновь пронесся сильный шум: то орел еще раз расправил свои крылья, чтобы вновь опуститься на трон Бурбонов.

Воспоминания о былом блеске императорского двора вновь воскресли в сердце Карлотты Гаццани. Жозефина уже почти год покоилась под могильной насыпью, а Мария-Луиза со своим маленьким сыном была далеко от него; может быть, Наполеону нужно было утешение, может быть, теперь он рад был бы нежной руке, прогоняющей заботы от его чела. И, по примеру мадам Пеллапра [26] , Карлотта поспешила в Эвре навстречу возвращающемуся императору. Но от ее былой красоты осталось теперь весьма немного. Ей было уже сорок два года! На ее лице были морщины, которые были все-таки заметны, несмотря на румяна и пудру. Но ее сердце было все еще молодо и билось теперь для императора, может быть, сильнее, чем десять лет тому назад.

Наполеон увидал ее, и она увидала его, но он почти не обратил на нее внимания. В этот момент он меньше всего думал о любовных делах. Франция и трон, который он вновь хотел завоевать, – вот что единственно занимало его мысли. И потом, «женщина должна быть красива, чтобы нравиться мне» – было его девизом. А Карлотта Гаццани уже не была больше красива: ее время миновало. Тем не менее она оставалась при дворе своего прежнего возлюбленного, пока Ватерлоо не похоронило под своими развалинами весь блеск и всю мощь величия и гения Наполеона.

Непримиримая вражда семьи Бонапарт ко всем Богарне, начавшаяся со времени женитьбы Наполеона, побуждала особенно сестер императора к интригам, которые делали им мало чести. Элиза, Полина и Каролина всегда были готовы покровительствовать любовным затеям их брата и сами сводили его с молодыми податливыми женщинами из их свиты. Они надеялись таким способом скорее и вернее отстранить его от «старухи» и склонить его на развод. Мюрат был также в союзе с ними и весьма охотно брал на себя должность любовного почтальона. В походе обыкновенно он брал на себя заботу о «развлечениях» императора. Таким образом, Талейран не был единственным, у кого постоянно были наготове «полные карманы любовных интрижек» для повелителя. Однажды в Булоне Наполеон пожаловался, что видит перед своими глазами только усатые физиономии, и вот его услужливый зять тотчас же предоставил ему хорошенькую итальянку, которая, видимо, только и дожидалась благоприятного момента, чтобы явиться к императору. В Париже дело обстояло точно так же. Мюрат почти всегда сопровождал Наполеона в ночных прогулках, которые тот предпринимал в простом экипаже без императорских гербов, одетый в простой, черный сюртук и с круглой шляпой на голове. И насколько Мюрат был занят интимными делами императора вне дома, настолько же Каролина в своем дворце была готова идти навстречу всем желаниям брата. И не одна из дам ее свиты была, подобно Семеле, обожжена палящими лучами Юпитера.

Когда победитель Аустерлица вернулся в начале 1806 года в Париж, он увидал у своей сестры новую очень красивую лектрису, которую явно с намерением ему выставляли напоказ при его посещениях. Так как она была весьма незаурядной наружности и при этом весьма кокетлива, то он не мог не заметить ее. Она была еще очень молода, едва восемнадцати лет, но уже была знакома со всеми ухищрениями женского кокетства. Она умела поминутно придавать своему высокому, гибкому стану самые выгодные позы, причесывала с большим вкусом свои прекрасные темно-каштановые волосы, а ее большие черные глаза вели опасную игру, против которой не смог бы устоять самый равнодушный и пресыщенный человек. А Наполеон не был ни пресыщенным человеком, ни новичком в разгадывании этой речи без слов. И поэтому ответ не заставил долго ждать себя. Он передал ей его через посредство своей сестры Каролины, которая уже давно с тайной радостью наблюдала за интересом, проявляемым ее братом по отношению к молодой лектрисе. И сестры Наполеона, так часто выказывавшие неповиновение его приказаниям, оказывались крайне послушными, как только речь шла о завязке какой-нибудь любовной интриги. Кроме того, в данном случае Каролина чувствовала себя до известной степени обязанной упрочить будущность своей чтицы, так как она была поручена ее покровительству; а чем она могла лучше обеспечить для нее материальную сторону дела, как не тем, чтобы добыть для нее в любовники самого императора?