Чтение онлайн

И тем не менее Наполеон заметил скромную красоту Марии Валевской. Она показалась ему живым воплощением грации и нежности. Все сильнее разгоралось в нем желание обладать этим нежным цветком. Что он мог натолкнуться на сопротивление, этого ему не приходило в голову. Никогда еще ни одна женщина не противилась его желаниям – желаниям императора! И он знал, что польские женщины особенно преклонялись перед ним и смотрели на него с благоговением, как на спасителя их отечества.

Когда Талейран произнес в бальной зале магическое слово «император», извещающее о прибытии Наполеона, то на лицах всех собравшихся здесь прекрасных полек отразилось величайшее напряжение. Двери распахнулись, и император французов предстал перед представителями и представительницами польской аристократии. Орлиным взором он быстро окинул все блестящее собрание, и затем начался обход.

Не одно женское сердце билось в этот момент сильнее от одушевления и восхищения перед человеком, во власти которого было и от воли которого зависело сделать счастливым польский народ. Тонко чувствующая графиня Анна Потоцкая, урожденная графиня Тышкевич, говоря о своих переживаниях, рассказывает нам то, что чувствовали вместе с ней многие из ее соотечественниц, когда они увидали в первый раз Наполеона. «Трудно объяснить, – говорит она, – насколько глубоко и неожиданно было впечатление при первом взгляде на него. Я лично испытала нечто вроде столбняка, какое-то немое замешательство, подобное тому, какое можно испытать при виде чуда. Мне казалось, точно его голова окружена сияющим ореолом. Единственная мысль, которая родилась в моем уме после того, как я пришла в себя от своего изумления, была та, что подобное существо не может быть смертным, что такой могучий ум, такой великий гений никогда не может перестать существовать. И в самой глубине моей души я наделила его двойным бессмертием». Когда после этого Наполеон заговорил с ней, она была так смущена, что не могла потом припомнить ни одного слова из его речи, обращенной к ней. Только его улыбку она не могла забыть, – «эту улыбку, свойственную только ему, когда он говорил с женщиной, улыбку, уничтожавшую всю строгость выражения его лица, которую ему придавал его пронзительный взгляд».

И то, что испытывала графиня Потоцкая, то испытывали сердца многих и многих польских дам. Многие из них, наверное, были готовы, подобно Моне-Ване, принести себя в жертву полководцу, который держал в своих руках судьбу их родины. Только здесь полководец не был врагом и возбуждал скорее восхищение, нежели страх.

Может быть, Наполеон, увидя юную графиню Валевскую, подумал, как Уриель Акоста, что «у женщины удивление и любовь одно и то же». Во всяком случае, он знал, что она была одной из самых ревностных и страстных патриоток, он знал, что она преклонялась перед его гением, его славой и его величием, и он знал также, что она была замужем за стариком. Он полагал, что она несчастлива в своем браке; выражение грусти на ее милом личике укрепляла его в этом мнении и усиливало его страсть.

На этом первом балу Наполеон мало говорил с Марией Валевской, хотя и танцевал с ней одну кадриль. По своему обыкновению он спросил ее имя, ее фамилию, кто ее муж и т. д., и, наконец, сделал ей замечание по поводу ее платья. Он нашел, что белый тюль не достаточно выгодно выделяется на белом атласе. Мария отвечала на все его вопросы с неподражаемой грацией и природной застенчивостью, что бесконечно восхищало императора. Ее раскрасневшееся личико и нежная головка, напоминающая воздушные создания Греза, совершенно очаровали его своей невинной красотой. Пока он говорил с министрами и сановниками о политике и делах, его мысли неотступно витали около нее. Он видел только ее, он слышал только ее кроткий, нежный голос, произносивший с милым чужестранным акцентом французские слова, и ее робкий мелодичный смех.

На следующее утро Наполеон находился в состоянии странного возбуждения. Его камердинеру стоило большого труда одеть его, потому что император не мог постоять или посидеть спокойно пяти минут. Он большими шагами расхаживал по комнате, подошел потом к столу с газетами, которые он начал перелистывать беспорядочно, читая то тут, то там и не понимая написанного. Наконец, он не мог больше выдержать неизвестности. После завтрака он возложил на преданного Дюрока поручение положить к ногам графини его чувства и его желания. «Я видел только вас, любовался лишь вами и жаждал только вас! – писал он ей. – Дайте мне скорее ответ, способный утишить сжигающее меня пламя. Наполеон».

Подобное прямолинейное заявление должно было, естественно, возмутить молодую женщину. Она не привыкла к подобного рода любовным признаниям. Она была глубоко оскорблена в своих чувствах чести и стыдливости. Поэтому посол императора был только лишь вежливо принят и, к своему великому удивлению, вернулся ни с чем. Никогда в его практике с ним не случалось чего-либо подобного; никогда ни одна женщина не противилась императору, если он удостаивал ее своим вниманием. Но эта маленькая полька была так не похожа на всех женщин, которых Наполеон знал до сих пор, как несходны между собою небо и земля. Позднее Наполеон говорил о ней своему брату Люсьену: «Она была чудная женщина, настоящий ангел. Можно вполне утверждать, что ее душа была так же прекрасна, как и ее лицо».

Он не потерял надежды, несмотря на первую неудачу. Он, который никогда с тех пор, как стал императором, не писал женщинам сентиментальных писем, он пишет теперь графине Валевской слова, которые если и не содержат в себе выражений безграничной нежности, как в любовных письмах к Жозефине, то, во всяком случае, делают честь Наполеону, всесильному императору.

«Неужели я имел несчастье не понравиться вам? Я, однако, был в праве рассчитывать на обратное. Неужели ваше чувство ослабело? Мое же, наоборот, растет с каждым часом. Вы отнимаете у меня весь покой. Ах, дайте моему бедному сердцу, готовому боготворить вас, немного радости, немного счастья! Неужели же так трудно дать ответ? За вами их уже целых два».

Но и на это письмо не последовало ответа, хотя оно и не осталось непрочитанным. И только третье достигло, наконец, цели. Наполеон просит и молит о милости эту молодую женщину, и, наконец, у него вырывается магическое слово «отечество».

«Есть в жизни такие моменты, – пишет он ей, – когда слишком высокое положение давит человека. Это я теперь с горечью чувствую на себе. Как может найти себе покой любящее сердце, готовое упасть к вашим ногам, но удерживаемое высшими соображениями, парализующими самые пламенные его желания? О, если бы только вы захотели!.. Вы, только вы одна можете преодолеть препятствие, разделяющее нас. Мой друг Дюрок сделает все, чтобы облегчить вам это.

О, приходите, приходите! Все ваши желания будут исполнены. Ваша родина станет для меня еще дороже, если вы сжалитесь над моим бедным сердцем. Н.».

Да, он сам написал это! Он хочет все сделать для ее отечества! Мария Валевская как в бреду слышала все советы своих друзей и знакомых. И все они советовали ей не отвергать чувства французского императора, а ловить случай для того, чтобы принести пользу своему отечеству. Тут была и госпожа де-Вобан, возлюбленная князя Иосифа Понятовского, наблюдавшая при дворе Людовика XVI всевозможные любовные истории сильных мира сего; тут была и страстная патриотка госпожа Абрамович, тут был брат Марии, граф Лещинский, – и все они советовали ей сделать этот шаг на благо родины. Г-жа Абрамович прочла ей вслух письмо, подписанное выдающимися польскими аристократами и патриотами, в котором было написано: «Неужели вы думаете, что Эсфирь отдалась Агасферу из любви? Разве тот трепет, который охватил ее при взгляде на него так сильно, что она лишилась сознания, не есть доказательство, что нежные чувства не играли никакой роли в этом союзе? Она пожертвовала собой, чтобы спасти свой народ, и она покрыла себя славой, действительно спасши его!».

Тогда, наконец, Мария решилась исполнить желание могущественного человека. Она пошла к нему. Два разнородных чувства боролись в ее груди. Любовь к родине говорила ей: «Ты должна принести жертву. Ты должна это сделать ради угнетенного польского народа. От тебя зависит восстановить его в прежней славе, в прежней независимости». А ее набожная вера, догматы ее религии запрещали ей совершить нарушение брака, хотя она и не была счастлива со своим мужем. Но она не чувствовала отвращения к Наполеону. Она видела в нем героя и преклонялась перед ним; а перед кем преклоняются, того не могут ненавидеть и чувствовать к нему отвращение. Если бы она была свободна, может быть, она оказала бы ему меньше сопротивления. Но она не была свободна. У нее был сын, которого она любила, у нее были муж и семья, которым она никогда не давала повода быть недовольными ею в смысле благонравия. Кроме того, сдаться так, без всякой борьбы, противоречило ее женскому инстинкту. Много жестоких, мучительных часов провела Мария Валевская, прежде чем решилась отринуть все эти соображения. Наконец патриотизм одержал над ней победу. Она обещала прийти.

Наполеон ожидал желанную женщину в состоянии величайшего возбуждения. Даже и теперь он не мог считать дело выигранным окончательно. Мария приехала к нему вечером, между десятью и одиннадцатью, в ужаснейшем душевном состоянии. Она горькими слезами оплакивала тот шаг, который решилась совершить. Дюрок, который привез ее в закрытом экипаже, должен был почти на руках внести ее на лестницу, – так она рыдала и так дрожали ее колени. И когда наверху, в покоях императора, она очутилась перед ним и он взглянул на нее тем глубоким, проницательным взглядом, который привык повелевать, но который в этот момент был полон нежности и участия, то Мария Валевская хотя и не лишилась сознания, как Эсфирь, но не могла ничего сделать, как только заплакать еще сильнее. Он заботливо усадил ее в кресло и дал ей время успокоиться. Как мог он в подобный момент быть грубым по отношению к ней? Какое чувство мог он испытывать к этой разбитой женщине, кроме чувства сострадания? Здесь перед ним было существо, совершенно целомудренное по своим чувствам. Мария была совсем другая, чем Элеонора Денюэль, чем мадам Дюшатель, чем прекрасная Джузеппина Грассини и многие другие, и он сумел найти тот тон, которым он должен был разговаривать с молодой женщиной, чтобы заслужить ее доверие. Он понял, что там, где льются слезы, улыбка Юпитера неуместна. Он постарался утешить Марию. Она должна была рассказать ему историю своего брака, и часы бежали незаметно в излияниях и уверениях с обеих сторон. Не переставая плакать, графина еще и еще раз старалась уверить императора, что она пришла к нему только потому, что питает полную веру в его обещание вернуть полякам прежнюю свободу. И когда в два часа ночи она уходила от него, она все еще не переставала плакать.