Чтение онлайн

– Зачем вы все это написали? – спросила я. – Я имею в виду, с какой целью?

– Пока не знаю. Для журнала, если мне удастся найти журнал, который захочет это напечатать. – Он вздохнул. – Если нет, я всегда могу выложить это на сайте.

Я задумчиво положила бумаги на колени:

– Чувствуется, вы злитесь.

Он рассмеялся:

– Правда? Серьезно?

Я встала и подошла к стойке регистратуры:

– Я тоже злюсь, когда все это читаю.

Он стал кружиться на стуле, скрестил руки на животе и слегка откинулся назад:

– Хорошо. То, что вы это говорите, для меня большое облегчение. Ярость – это одно из чувств, которое я и хотел передать через эти тексты.

– Да, здесь есть и информация. И потом, многие вещи озадачивают… заставляют задуматься.

– Хорошо, – сказал он. – Значит, я потратил время не зря.

– Вы много времени потратили на то, чтобы это написать?

– Мммм…Тридцать лет.

Я рассмеялась…

– Можно мне к врачу?

Я повернулась к двери. Карма склонился над стойкой.

– Конечно, мадам, – сказал он.

Он поднял голову и вопросительно посмотрел на меня. Я едва заметно кивнула – да, конечно.

Я повернулась к пациентке.

– Поскольку нас тут двое, у вас даже есть выбор: хотите, чтобы вас приняла женщина или мужчина?

Она робко подошла к нам, слабо улыбнулась, вид у нее был грустный и усталый. Она сказала:

– Мне все равно. Главное, чтобы меня кто-нибудь выслушал. Сегодня воскресенье, и я боялась…

– Здесь по воскресеньям женщины имеют право на двухврачей, – сказала я.

ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЭТИКА

Проводив пациентку, я вернулась в кабинет. Карма достал ноутбук и стал поспешно набирать какой-то текст.

– Вы записываете то, что она нам рассказала?

– Нет. Это слишком… Все истории, который я записываю, переделаны, изменены, перемешаны. Я не могу записать ее историю в неизменном виде, ведь пациентка может прочесть ее и узнать в ней себя. Я записываю воспоминание о пациентке, а поскольку это воспоминание, оно может быть и недостоверным.

– Недостоверным?

– Да. Воссозданным. Нередко наши воспоминания очень далеки от действительности. Ты разве этого не замечала на курсе психоаналитической нейропсихологии?

Разве такое существует?

Я почувствовала, что краснею:

– У меня не было курса психоаналитической нейропси…

– Я пошутил. Такого курса не существует. И потом, французским врачам не нужен курс о бессознательном: они уверены, что у них оно отсутствует… Но что касается воспоминаний, тут я говорю серьезно. Проделай такой опыт: вспомни фильм, который тебе очень нравится, но который ты смотрела очень давно, и выбери сцену, которую помнишь лучше всего. Опиши ее максимально точно, как будто видишь на экране: расположение персонажей, во что они одеты, под каким углом сняты, диалоги и т. д. Затем посмотри фильм. Ты удивишься, как много будет отличий.

Такого, Сэнсэй, со мной не случится. Моя память редко ошибается.

– Как вы объясняете эти отличия?

– Насколько я понимаю, лучше всего мы запоминаем то, что связано с эмоцией. Но поскольку воспоминание хранится сэмоцией… – он улыбнулся, – оно изменяется, «гибнет под эмоцией», чтобы «соединиться с ней и войти в память».

– Это напоминает, – сказала я, неудовлетворенная его фигурой речи, – элемент пазла, который пытаешься втиснуть в слишком узкое пространство и который, стоит его вынуть, принимает свою прежнюю форму…

Он наклонил голову, посмотрел на меня и продолжил печатать.

Я глубоко вздохнула и задала вопрос, который уже долго вертелся у меня на языке:

– Почему вы так злитесь на гинекологов?

– Мммм…Наконец мы дошли до вопроса стоимостью сто тысяч. Так уж и быть: текст, который я дал тебя прочесть, – эмбрион ответа.

– Но они не всетакие!

– Конечно не все. Но на тех, кто делает свою работу хорошо, женщины никогда не жалуются. Проблема заключается в тех, кто делает ее плохо. Лично я считаю, что их слишком много. И нельзя молчать потому, что они не всетакие. Нельзя замалчивать преступления одних, чтобы пожалеть других. Почему бы не изобличить полицейских, которые злоупотребляют властью, нечистоплотных юристов, коррумпированных политиков. Молчать – значит быть сообщником.

– Но профессиональная этика…

Он ударил ладонью по столу:

– Мне плевать на профессиональную этику!Мои этические обязательства в первую очередькасаются пациентов и лишь потомдругих врачей. И если мне придется сделать выбор, я предпочту ошибиться спациенткой, нежели оказаться правым противнее!

Долю секунды он молчал, как вулкан перед извержением. Странно, но я не испугалась, я знала, что этот приступ гнева направлен не на меня, я видела, с каким трудом он сдерживается, я чувствовала, что лучшее, что можно сделать, – это держать руки скрещенными на скрещенных же коленях и смотреть на него спокойно и с некоторым удивлением. Вдруг я сказала, совсем без иронии:

– Мммм… Понимаю.

Он долго на меня смотрел, затем опустил плечи, покраснел и улыбнулся так, как будто его только что поймали с поличным, покачал головой и пробормотал:

– Прости. Я не хотел выходить из себя.

– Знаю…

– Видишь ли, – сказал он, протирая глаза, – с тех пор как я начал заниматься медициной, я руководствовался одной фразой, которая служила мне лейтмотивом и… – он посмотрел на потолок, как будто пытаясь найти там воспоминание, – почти девизом, мне и некоторым моим друзьям. Это была фраза Брехта, которую мы несколько видоизменили, чтобы она точно соответствовала нашим ощущениям: Тот, кто не ищет правды, – или трус, или идиот.

Меня вдруг стала колотить дрожь, я затряслась вся с головы до ног. Я продолжила:

– Но тот, кто молчит сознательно, – преступник.

Удивленный тем, что я завершила фразу, а также, наверное, почувствовав в моем голосе дрожь, он наклонился ко мне и положил ладонь мне на руку:

– Ты ее уже слышала?

Мне было трудно говорить, во рту вдруг резко пересохло.

– Эту фразу все время повторял мой отец.

– Твой отец. Как его зовут?

– Джон Этвуд. Вы его знаете?

– Нет. Ты сказала «повторял». Он умер?

– Нет. Насколько мне известно, он еще жив. Но я с ним больше не вижусь.

– С каких пор?

– Со дня рождения, когда мне исполнилось двадцать пять. Он собрал чемоданы и бросил меня, уехав в Канаду.

– Он тебя бросил?В двадцать пять лет не бросают!

– Когда человек внезапно исчезает, значит, он тебя бросил!

– Он уехал… ничего не объяснив?