Жеребята
Шрифт:
Он улыбается, целует ее руки, грудь и живот.
– А вот теперь ты ответь мне, фроуэрский вельможа, - говорит Аэй.
– Разве можно было так беззаконно поступить с Сашиа? Отчего ты постыдился законного брака с ней?
– Я хранил верность тебе, Аэй!
– пробормотал растерянный Игэа.
– Вы, мужчины, отчего-то думаете, что, беря наложницу, не нарушаете верность супруге!
– строго сдвинула брови Аэй.
– Немедленно заключи законный брак с Сашиа!
Но Игэа заплакал, и Аэй не сразу заметила это.
– Сашиа на Башне. Она дала Великий Обет, - наконец, выговорил он, задыхаясь от слез.
+++
Здесь, под храмом Ладья, был другой храм - заброшенный, но не оскверненных храм карисутэ. Сюд принесли спасенного по время землетрясения Игэа. Тэлиай и снохи кузнеца зажигали светильники, а Аэй сидела рядом со своим возлюбленным. Она заботливо уложила его на теплые одеяла, укрыла шерстяными покрывалами.
– Вот, пей, мой родной, - говорила она.
– Пей и ешь! Я только что пришла в город, я ничего не знала - я побежала в твой дом, мне его сразу указали, и там кто-то сказал мне, что тебя арестовали и повели в Ладью. Я побежала сюда через подземный ход - и началось землетрясение...
– Подземный ход?
– удивился Игэа, глотая холодную воду.
– Из того дома, где жил Миоци, а потом ты, есть ход сюда. Он идет под землей. Спуск в него - в саду... И ты ничего не знал?! Нет, ты ничего не знал, - вздохнула она. Он посмотрел на нее - слезы застилали ему глаза, и он не замечал, что вокруг них стояли люди - много людей. Он сжимал в ладонях кусок штукатурки, отпавшей от лика Великого Табунщика. Его ухо было рассечено им, словно бритвой, и кровь медленно капала на циновку...
Аэй и Лэла.
Аэй стояла на вершине горы.
– Уходите прочь от меня! Уходите в Тэ-ан! Если вы не уйдете, я брошусь вместе с Лэлой вниз. Передайте Игэа, передайте ему мои слова - я пойду к его матери, если он так хочет, если он так решил. Но не надо идти со мной. Я пойду одна. А вы ступайте назад к нему.
И она подняла руки к небу и запела:
Прощайте, тихие поля!
Ищу слова и замираю
Пред вами, только повторяя:
Прощайте тихие поля...
Дни скоротечны, краток век.
Я ваш покой не потревожу,
Вы - неба древнее подножье,
А я всего лишь человек.
Вас скроет снеговой покров,
И будет новое цветенье,
Мельканье дней, и птичье пенье,
И озаренье облаков...
И, когда люди, следовавшие за ней, спустились вниз по тропе и ушли в Тэ-ан, она и пошла в страну Фроуэро, к дальнему озеру, на берегу которого стоял храм Анай, матери Сокола-Оживителя, Игъиора... Аэй, дочь степняка Аг Цго, и дочь дочери народа соэтамо шла тяжело - под сердцем у нее было дитя, и другое дитя, подросшую синеглазую дочь реки Альсиач, Лэлу, дочь Игэа Игэа Игэона, вела она с собой.
– Мама, отчего Огаэ не пошел с нами?
– спросила Лэла.
– Папа оставил его у себя, - отвечала Аэй.
– Это потому, что Огаэ - старший?
– снова спросила девочка.
– Да, Лэла.
– А теперь я тоже буду старшей?
– Отчего? Ты будешь жить у своей бабушки, Анай. Так хочет папа.
– Но ведь ты не будешь жить с нами? И папа не будет?
– Папа болен. Ему не выйти из Тэ-ана. Он хочет, чтобы мы были в безопасности. Мы ведь уже договорились с тобой - ты будешь жить у бабушки Анай, а потом мы встретимся. Но пока мы не сможем встречаться...
– Просто папа этого не понимает, - по-взрослому кивнула Лэла.
– Дай же мне это папино письмо для бабушки - оно написано по фроуэрски... а я даже не умею хорошо говорить по-фроуэрски...
– Ты научишься, - сквозь слезы сказала Аэй.
– И выучишь гимн Соколу-Оживителю, Игъиору. Твой отец был назван в честь него...
– Я лучше спою ей твою песню про цветы:
"Есть надежда, когда надежды уже нет,
Процветет цветок, и не знаешь, как прекрасен он,
Пока смотришь на голую землю,
Пока видишь только черную землю.
Но тайна великая совершается -
Откуда к умершему приходит жизнь?
Только от Того, кто всегда имеет жизнь,
Даже когда умирает".
– Споешь, конечно - если она захочет послушать, - сказала Аэй, отдавая в ее маленькие ручонки письмо.
– Или расскажу ей гимн об огненной птице, который написал Луцэ, а перевенл на фроуэрский Игъаар.
– Лучше, если ты начнешь с того гимна, который мы условились, - строго сказала Аэй.
– Я поняла, - ответила Лэла.
– Значит, так надо.
Потом, помолчав, она спросила: - А что стало с Патпатом? Он был такой верный уж...
Аэй не ответила, только поцеловала дочку в макушку.
– Я знаю, - произнесла Лэла.
– Патпата больше нет.
– А вот и дом бабушки, - сдавленно сказала Аэй.
– Спеши же к ней! А я буду стоять здесь и смотреть, как она тебя встретит. Когда вы уйдете с ней в дом, я тоже уйду и приду позже.
– Весной Великого Табунщика? И приведешь с собой всех моих братиков?
– Да, Лэла - всех. И твоих, и моих.
– Я буду ждать, - сказала Лэла, и наморщила брови, чтобы не заплакать.- Дай же я поцелую тебя поскорее! Я больше не могу ждать, когда мы расстанемся.
И Аэй поцеловала ее, и Лэла поцеловала мать, и вырвалась от нее, и побежала сломя голову по тропке, усыпанной белым песком, к огромному, похожему на дворец, особняку, за которым было озеро и маленький рыбачий сарай на его берегу...